Страница 11 из 67
— И сорвать приём, работу Тома и площадку из-за трёх капель? Сначала я узнаю действие.
Я уже переставляла ставки так, чтобы молчание выглядело заботой об остальных. Нив это увидела. Не стала спорить посреди зала — просто повернулась к внутренней двери.
Я перехватила её у кухни.
— Дай мне до утра. Если физические признаки не пройдут, скажем сразу. Если станет хуже — я сама позвоню Адриану ночью.
— А если он решит что-нибудь из-за тебя?
Вопрос попал точнее. Я вспомнила лицо Тома, когда он говорил, что мне нужен чужой взгляд для существования.
— Я не пойду к нему. Не прикоснусь. Не буду проверять чувства. До утра.
Нив долго молчала, затем кивнула один раз. Это не было одобрением. Она дала мне срок, а я тут же почувствовала себя победившей — ещё одна опасная способность моего ума.
Утром Том ждал у лавки с бумажным пакетом завтрака.
Ночь после приёма я провела, перечитывая рецепт и прислушиваясь к каждому автомобильному звуку. Один раз решила пойти к Тому, но представила, как объясняю, почему человек под воздействием должен впустить меня в дом, и осталась.
Элизе сказала, что приём затянулся. Нив посмотрела на сумочку, в которой звякнул флакон, и не задала вопрос. Это было хуже допроса.
В семь утра Том стоял у лавки. Пакет пах ванилью и свежим тестом.
— Ты обычно не встаёшь раньше девяти, — сказала я.
— Я обычно не думаю всю ночь, что обидел тебя, уехав без объяснения.
Состав заставил желание опередить осторожность. Но содержание принадлежало ему.
— Ты уехал работать.
— И решил, что если ты не попросила остаться, значит, не хотела.
Он провёл ладонью по влажным перилам и посмотрел на оставшийся след.
— Я не прошу мужчин отказаться от жизни ради проверки чувств.
— Можно было попросить писать.
Он протянул пакет, но не приблизился.
— Это завтрак. Не взятка. Можешь не брать.
Я взяла, чтобы освободить ему руку, и немедленно возненавидела двусмысленность жеста.
— Мы идём к Адриану.
— Из-за булочек?
— Из-за вина.
Том посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось снова превратить всё в шутку.
— Хорошо, — сказал он. — Но булочки идут с нами.
Мы пошли к клинике через просыпающийся город. Том нёс пакет, не предлагая мне руку. Я держалась на полшага впереди и проверяла его отражение в витринах: темп ровный, походка устойчивая, взгляд не блуждает. В зеркале пекарни мы выглядели как пара после слишком раннего свидания. Эта картинка нравилась мне настолько, что я ускорилась.
— Ты всегда наблюдаешь за людьми через стекло? — спросил Том.
— Когда прямой взгляд может исказить результат.
В отражении витрины он повернул плечи, проверяя мою теорию нарочно.
— И какой результат у моей спины?
— Самодовольная, но координация сохранена.
Он не подхватил шутку. Через несколько шагов сказал:
— Ты боишься.
Обычный поклонник позволил бы мне сменить тему, если бы я улыбнулась. Том знал паузу перед улыбкой.
— Я отвечаю за то, что ты выпил.
— Тогда в клинике расскажешь всё, что знаешь. Не то, что выглядит лучше.
У дверей он отдал пакет булочек регистраторше, потому что в кабинет с едой не пустили. Женщина просияла. Том умел очаровывать без намерения флиртовать: запоминал имена, видел работу, благодарил конкретно. Я всегда считала обаяние искусством подачи. У него оно было формой внимания.
В приёмной клиники стояли шесть стульев, два фикуса и запах карболки, который убивал любую романтику быстрее здравого смысла. На стене висела схема лёгких. Под ней мужчина с перевязанным пальцем читал прошлогоднюю газету, девочка кашляла в рукав, её мать считала вдохи.
Я выбрала два стула у двери, оставив между нами один пустой. Том сел именно туда, куда я указала, и не придвинулся. Это послушание могло быть следствием состава. Или характера. Неопределённость делала каждый обычный жест подозрительным.
— Скажи всё, что чувствуешь, — попросила я.
— Голова ясная. Пульс быстрее обычного. Жар прошёл. Хочется смотреть на тебя.
Мужчина с пальцем опустил газету. Я повернулась к нему.
— Медицинское наблюдение.
— Конечно, — сказал он и стал читать вверх ногами.
Том усмехнулся. Потом серьёзно добавил:
— Ещё хочется соглашаться до того, как ты закончишь фразу.
Это было важнее жара. Я записала в блокнот. Почерк вышел мелким, почти Элизиным.
— Не соглашайся ни на что.
— Хорошее правило.
— Ты сейчас согласился.
Том нахмурился. Я увидела, как он физически задерживает следующий ответ — прижал язык к щеке, посмотрел в окно, досчитал до трёх.
— Правило полезное, — сказал он наконец. — Решение о нём приму позже.
Мне стало страшнее. Он мог строить паузу сам, но для этого сначала должен был знать, что она украдена. Остальные люди получат вино без предупреждения.
Регистраторша принесла нам воду. Тому — в стеклянном стакане, мне — в жестяной кружке. Он потянулся поменяться, потому что край моей кружки был погнут, и остановил руку посередине.
— Можно?
— Нет. Оставь себе стакан.
Том убрал руку. Даже забота под влиянием требовала согласия. Я запомнила это острее любой строки Книги.
Напротив сидела девочка лет десяти. Она смотрела на моё красное платье, испачканное у подола, и на волосы, которые я не успела поправить. Обычно я подарила бы ей маленькое представление — улыбку, секрет, ощущение, что красивая женщина выбрала именно её. Сейчас просто спросила мать, нужна ли помощь с водой. Та отказалась. Я приняла отказ без того, чтобы всё равно принести стакан «на всякий случай».
Ожидание длилось двадцать минут. За это время Том дважды проверил пульс, один раз попросил открыть окно и ни разу не коснулся меня. Я наблюдала слишком внимательно: размер зрачков, положение рук, то, как он поворачивает голову на мой голос. В какой-то момент он прикрыл глаза.
— Что случилось?
— Ты смотришь как исследователь и как женщина, которой страшно. Я не понимаю, на какую часть отвечать.
Я закрыла блокнот.
— Ни на одну. Ждём врача.
Он кивнул после паузы. Это был первый правильный ответ, которому я не могла радоваться.
Регистраторша позвала девочку. Мать подняла её, прижимая к боку. На освободившемся стуле осталась маленькая шерстяная перчатка. Том заметил, но не бросился следом. Попросил меня передать. Я догнала женщину у коридора.
Когда вернулась, он сказал:
— Я пытаюсь отделить то, чего хотел до бокала.