Кузнец для моей души

25.1

Сырники были вкусными, кофе — крепким, а солнце за окном — обманчиво тёплым. Я сидела напротив Артёма, смотрела, как он ест, и чувствовала, как внутри медленно оседает утренняя тяжесть. Кошмар отступал, но оставлял после себя липкий, неприятный осадок. Он никуда не делся, просто затаился, ожидая удобного момента, чтобы напомнить о себе.

— И что же это за идея? — спросила я, делая глоток кофе и чувствуя, как его тепло разливается внутри.

— Хочу провести для тебя мастер-класс, — сказал Артём, отодвигая пустую тарелку в сторону.

Я удивлённо подняла бровь.

— Какой ещё мастер-класс?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, который я уже начинала узнавать.

— Кузнечный. Когда я злюсь или грустно, или когда всё идёт не так, я привожу мысли в порядок с помощью молота. Это помогает лучше всего. Я знаю, что сейчас у тебя тяжёлый период в жизни. Ты не позволяешь мне вмешиваться в твои проблемы. Но давай я помогу тебе хотя бы так. Вдруг тебе тоже понравится и станет легче.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое. Он, наконец, смирился с тем, что я не допущу его до своих проблем. Надеюсь, это надолго. По крайней мере сейчас он просто предлагал способ выплеснуть то, что я не могла сказать словами. И это было самым бережным, самым правильным, что можно было придумать.

— А ты не боишься, что я что-нибудь сломаю? — спросила я с улыбкой.

— Сломать — вряд ли, — он усмехнулся. — А вот пораниться — запросто. Поэтому я буду рядом. И буду следить, чтобы ты не пострадала.

Он встал, обошёл стол и протянул мне руку. Я взяла её, чувствуя, как его пальцы, тёплые, уверенные, надёжные, сжимают мои холодные, тонкие и слабые. Я поняла, что соглашусь на что угодно, лишь бы он продолжал так на меня смотреть и так держать за руку.

Кузница встретила нас гулом, жаром и запахом раскалённого металла — резким, горьковатым. Воздух здесь был плотным, тягучим, он оседал на коже мельчайшими частицами, и я почувствовала, как сразу же стало трудно дышать. Свет падал с высоких окон, прорезая полумрак золотистыми лучами, в которых танцевали искры и пыль.

В цеху работали двое: Григорий Александрович, сосредоточенно склонившийся над наковальней, и Евгений, который держал заготовку длинными клещами. При нашем появлении они оба подняли головы, и старший кузнец сдержанно кивнул.

— Дня доброго. Доделывайте, что начали, и погуляйте часик, — сказал Артём.

— Опять в счёт обеда? — спросил Григорий Александрович.

— Нет, просто на час меньше сегодня поработаете.

Кузнецы переглянулись. Перевели взгляд на меня. Мне показалось, или в их взглядах мелькнуло что-то вроде одобрения? Я не успела разобраться. Артём уже взял меня за руку и повёл показывать кузницу.

Сначала мы зашли в приёмную. Небольшую, но уютную комнату, где на стенах на полках стояли и висели образцы работ. Пахло здесь деревом и лаком, а в углу стоял стеллаж с каталогами. Следующим был его кабинет: строгий, с большим столом, компьютером и стопками бумаг.

Кузнецы уже ушли. Гул стих, и воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в больших, наполненных металлом пространствах. Тишина, в которой слышно, как остывает железо.

Кузница оказалась большой. В центре стоял массивный горн — печь, из которой вырывалось ровное, тягучее пламя. Артём подошёл к нему, закинул внутрь заготовку, и я увидела, как металл начинает менять цвет от серого к тёмно-вишнёвому. Жар обдал лицо, и я невольно отступила на шаг.

— Это горн, — сказал он, не оборачиваясь. — Он нагревает металл до температуры, при которой он становится пластичным, как глина. Работать с ним нужно быстро, пока не остыл.

Он показал мне наковальню — массивный кусок стали на тяжёлом основании. Рядом стоял верстак с инструментами: клещи разного размера, чеканы, какие-то странные приспособления. А на отдельной стойке — молоты. Десятки молотов. Разных размеров, форм, весов.

Он взял в руки один из них — небольшой, с плоским бойком и затупленным обратным мыском.

— Это ручник. Основной рабочий инструмент кузнеца. Им я выполняю основную часть работы: ковку мелких деталей, придание формы, финишную обработку. Им же задаю ритм работы, когда работаю в паре с молотобойцем.

Он показал мне на стойку с кувалдами. В ряд стояли несколько молотов разных размеров, но все с длинной рукояткой и плоскими концами.

— А это уже для работы с крупными кусками металла, для придания первичной формы. Их вес от двух до шестнадцати килограммов. Обычно у меня молотобойцем работает Григорий Александрович или Евгений. Иногда я сам берусь за кувалду, если заготовки очень большие или если хочу выпустить пар. Держат кувалду двумя руками, бьют с размаху, используя силу всего корпуса.

Он говорил о молотах, как о живых существах. Называл их «лёгкими», «плечевыми», «навесными». Объяснял, что у каждого свой характер, свой голос. Я слушала и понимала, что кузница для него не просто работа. Это его дом, его ребёнок, его способ оставаться собой.

«Как много сил он вложил во всё это, — думала я, глядя, как он перебирает инструменты, как его пальцы уверенно касаются металла, чувствуя каждую неровность, каждую шероховатость. — И как легко я могу всё это разрушить, втянув его в свои проблемы, да даже просто тесно с ним общаясь. Особенно если подозрения мои подтвердятся».

Он не заметил перемены в моём настроении. Или сделал вид. Подошёл к стеллажу, достал фартук, перчатки, очки и косынку.

— Надевай, — сказал он, протягивая мне вещи.

Я взяла их, не зная, с чего начать. Нацепила фартук, попыталась завязать. Артём подошёл ближе, и его пальцы легко коснулись моей талии. Он завязал фартук сзади, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Потом он взял косынку и надел её мне на голову, заправив под неё волосы. Его пальцы скользили по моим вискам, по затылку, и я замерла, чувствуя, как воздух в груди застревает.

Затем надел на меня очки, тяжёлые, защитные. Они давили на переносицу. Потом взял мои руки, надел перчатки, поправляя каждую складку, чтобы кожа была полностью закрыта.