Страница 52 из 53
Глава 29
В красивом прохладном кабинете на самом высоком этаже небоскреба было тихо.
Неприлично тихо.
За огромными окнами лежал город. Гудел внизу. Полз потоками машин, светился стеклом, рекламой, пробками, чужими жизнями. Отсюда он казался игрушечным. Неопасным. Слишком далеким, чтобы иметь какое-то значение.
А внутри кабинета, вокруг стола, напоминавшего скорее поле для мини футбола, сидело шесть человек.
Двое сидели в креслах расслабленно. Даже вальяжно. Один откинулся на спинку, сцепив пальцы на животе. Второй лениво крутил в руке дорогую ручку и смотрел не на бумаги, а на лица.
Еще один, напротив, не сидел, а будто держался. Плечи напряжены, взгляд бегает от одного к другому, губы сжаты так, что побелели. Он всматривался в присутствующих слишком пристально, с тем голодным вниманием человека, который пытается понять, на какой именно фразе начнется его падение.
Четвертый быстро писал. Почти беззвучно, только кончик пера сухо царапал бумагу.
А двое мужчин с каменными лицами внимательно читали распечатки.
Обычный такие бумаги.
Листы формата А4. Текстовые распечатки.
Без печатей, без грифов, без размашистых подписей.
– Это ничего не доказывает! – наконец фыркнул один, отшвыривая от себя листы, как что-то заразное.
Листы скользнули по полированной поверхности стола, один сорвался вниз, но никто не наклонился его поднять.
Расслабленный мужчина с ручкой едва заметно улыбнулся.
– Доказывает? – переспросил он мягко. – Какое интересное слово.
– Единственно уместное, – отрезал тот, что швырнул бумаги. – Если вы собираетесь предъявлять обвинения.
– А кто сказал, что мы собираемся? – лениво спросил второй расслабленный.
Тот, кто быстро писал, на секунду поднял глаза.
Тишина стала еще гуще.
Мужчина, не швырявший бумаги, аккуратно положил свою стопку на стол. Выровнял листы по краю. Слишком тщательно. Слишком скрупулезно. Так выравнивают бумаги люди, которым нужно занять руки, чтобы не выдать дрожь.
– Показания этого человека, – произнес он ровно, – юридически ничтожны. Он сам замешан. Он пытается выторговать себе условия.
– Безусловно, – согласился первый расслабленный. – Человек неприятный. Скользкий. Предательский. Продается дешево, путается в деталях.
Он чуть подался вперед.
– Но местами говорит удивительно складно.
Тот, что швырнул бумаги, аж скривился.
– Убивать Чибиса было выгодно только вам! – спокойно и внятно произнес один из расслабленных мужчин, – Срыв сделки, причем не из-за вашего отказа… – говоривший развел руками, – Идеально!
– А когда вдруг прошли слухи о его смерти, которую организовали не вы, вы занервничали. – очень мерзко улыбнулся его коллега.
– И о чудо! Вашей первой идеей было то, что это инсценировка! – почти искренне рассмеялся первый.
– Ваши люди должны были осмотреть дом, – подхватил второй, – Посмотреть достаточно ли искренне плачет вдова. Как ведет себя дочь. Так?
У второго из тех, что читали бумаги, дернулась щека.
– Вы испугались, что вас подставили, – почти улыбнулся первый говоривший, – Ведь убийство Чибиса было вашей идеей! Вашим коронным планом!
– А тут кто-то перехватил инициативу, – кивнул коллеге второй.
– И вы запаниковали, – чуть понизил голос первый, – Вам впервые пришло в голову, что вы не могли все просчитать. Что что-то вышло из под контроля.
–Я повторяю, – кивнул на листы их оппонент, – Показания этого человека ничего не доказывают.
– А нам и не надо ничего доказывать! – вдруг резко сменил тон на ледяной первый из расслабленных.
– Нам достаточно знать, – тихо поддержал его второй.
Улыбки и вальяжность вдруг растворились где-то в тихом гуле кондиционера.
Повисла тяжелая пауза.
Вдалеке за окном пролетела черная точка вертолета.
Тот, что писал, замер, с занесенным пером.
А тут те господа, что читали бумаги, вдруг ясно поняли, что просто так, в том же качестве, в котором зашли, они из этого кабинета не выйдут.
.
***
А вот в Верхних Долах, напротив, было очень шумно.
Даже неприлично шумно.
Так шумят люди, которые сначала всем селом перепугались, потом всем селом затаили дыхание, потом всем селом чуть не поседели, а теперь наконец получили законное право орать, смеяться, спорить и жарить рыбу на берегу реки так, будто от этого зависело дальнейшее существование Верхних Дол.
— Налима! Папа! Папа, я вытащила налима! — кричала Женечка на весь берег.
И кричала так чисто, так звонко, так уверенно, что взрослые вокруг на мгновение будто забывали, как дышать.
Даже мужики утирали слезу умиления, глядя на эту чернявенькую егозу с ее уловом. Не потому, конечно, что налимов не видели.
— Да как чисто-то говорит! — восхищенно ахала Дарья Сергеевна.
— Так сколько слушала! Запоминала! — улыбнулась ей Марийка.
Улыбнулась легко. Почти спокойно.
И тут же украдкой провела пальцами под глазами, потому что слезы все равно лезли. Предательские. Горячие. Счастливые.
Женечка стояла у самой воды, мокрая по колено, перепачканная речной тиной, сияющая так, будто не налима поймала, а как минимум победила войну.
Хотя, если подумать, может, и победила.
— Да умничка ты моя! — Никитич подхватил ее на руки, прижал к себе и закружил.
Женечка взвизгнула от восторга.
— Папа! Налим!
— Вижу, доченька. Вижу.
На лице у Соколовского была такая непередаваемая смесь любви, гордости, облегчения и мужского желания немедленно предъявить всему миру свою чудесную дочь, что деревенские, глядя на него, только качали головами.
К тому же гордиться Никитичу действительно было чем.
На Дне рыбака, который верхнедольцы единогласно решили повторить, потому что первый как-то вышел с нервами, вертолетами и покушениями, семья Соколовских уверенно держала первое место.
– Берут количеством, – тихо бурчал дед Витя, поглядывая на тройняшек и юлящую вокруг них Златку.
— Сашка! Тяни!
— Лешка! Подсекай!
— Мишка, ну ты разиня!
— Злата, где прикорм?!
— Ой, съела… – растерянно промолвила Золотка, доедая горбушку замусоленного черного хлеба.
Сашка, как самый главный, лишь тяжело вздохнул.
Мишка, как самый продуманный, достал из кармана старый бублик.