Страница 12 из 53
– Чибисиха, ну-ка прекрати! – встряхнула ее Марийка. – Ты чего его как покойника оплакиваешь? Живой твой Юрка! Слышишь? Живой! И злой. А злой Чибис – это, между прочим, стихийное бедствие федерального значения. Разберутся.
– Не разберутся, – всхлипнула Ленка. – Они же так смотрели… Они уже решили…
– Мужики взялись, – твердо сказала Марийка. – Андрей взялся. Евген взялся. Санька ваш там сейчас всех на уши поставит. Не хорони раньше времени.
Ленка подняла на нее растерянный, почти испуганный взгляд.
– Марий…
– Что?
– Ты только никому не говори.
Марийка нахмурилась.
– Что не говорить?
Ленка будто хотела сказать словами, но не смогла.
Только медленно, растерянно и очень красноречиво прижала обе ладони к животу.
Марийка застыла.
Прямо вся.
На секунду у нее даже лицо стало пустым, как у человека, которому в руки дали не чашку, а гранату с выдернутой чекой.
– Ленка… – выдохнула она.
– Юра еще не знает, – прошептала та. – Я сегодня хотела. После праздника. Думала, уха будет… Надя… рыба… все смеяться будут… Я ему скажу, он обрадуется… Маш, только никому. Пожалуйста. Даже Андрею пока не говори.
Марийка сглотнула. Притянула подругу к себе порывисто. Обняла ее крепче.
– Конечно, молчу!
И сама себе не поверила.
Потому что были вещи, которые можно было не говорить мужу. Мужу. Но не следователю по особо важным…
Никитич, растерянный и оттого очень злой, широким шагом шел к своему дому.
Ему надо было переодеться. Штаны намокли, пока они с Женечкой вытаскивали налима. В сапогах хлюпало. Куртка пахла рекой, рыбой и чужой бедой.
Еще надо было найти Михайловского.
Георгий Саныч был где-то здесь же. По последним данным, поймал карасей меньше собственной жены, так что шанс вытащить его с реки, не вступая в длительные переговоры с его рыбацким самолюбием, все еще имелся.
А Михайловский сейчас был нужен.
Не как бонвиван с дорогими снастями.
Как человек с длинными руками, короткими звонками и возможностью достать информацию там, где обычным людям отвечают: «Оставьте письменный запрос».
– Майор! – вдруг окликнул его голос сбоку.
Никитич даже не остановился.
– Митяй, не до тебя сейчас.
– Да ты послушай!
– Мить, – раздраженно скривился Соколовский, – у меня человека увезли по убийству. Какая бы баба тебя ни прокляла, переждешь.
– Да не баба! – Митяй даже подбежал и дернул его за рукав. – Ты послушай! Тут такое дело… Моя лестница…
Никитич остановился так резко, что Митяй едва не ткнулся ему носом в плечо.
– Ты издеваешься?
– Нет, – побледнел тот. – Майор, ты только послушай… Лестница ж…
.
***
В суматохе никто не заметил, что маленькая Женечка отбилась от толпы детей.
Надя плакала на руках у Дарьи Сергеевны, окруженная мальчишками. Ленка плакала в объятиях Марийки. Мужики думали, как по-нормальному осмотреть уже опечатанный дом. Полицейские ставили оцепление с таким видом, будто охраняли не чужую беду, а собственное служебное рвение.
А Женечка ушла.
Тихо.
Незаметно.
Совершенно неслышно.
Как умеют уходить только маленькие дети, когда взрослым кажется, что они «вот же тут, рядом».
Она пошла в сад.
Ровно туда, где недавно вместе с братьями ползла за клубникой. Где земля была теплая, грядки низкие, листья пахли солнцем, а ягоды прятались так хитро, будто тоже играли в сыщиков.
Женечка присела на корточки.
Почти в ту же позу, в которой тогда дергала Сашку за штанину, потому что тот не видел самого главного.
Она снова смотрела наверх.
Туда, где три ночи назад стоял охранник с рацией.
Тогда маленький огонек мигнул над садом, все засмеялись, разбежались.
Сейчас охранника не было.
Но Женечка взгляд не отводила. И смотрела она точно туда же, куда смотрела тем веселым вечером, когда они с братьями ползли за клубникой, а папа с дядей Юрой готовили снасти.
Только смотрела она не на человека.
Маленькая молчаливая Женечка смотрела точно на фасад дома Чибиса.
На окна гостевой спальни.
На зеленые портьеры.
На карниз.
Женечка молча смотрела.
Потом медленно опустила глаза.
У стены, в траве, что-то тускло блеснуло.
Маленькое.
Почти незаметное.
Женечка протянула руку.
И в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.