Страница 32 из 54
Он держал ее. Игнис. Прижал к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его торса, бешеный ритм его сердца, стучавшего удивительно… по-человечески?
Жар от его кожи был почти таким же интенсивным, как от углей внизу. Их тела слились в одном порыве, в одном инстинкте спасения и близости, рожденной адом.
Его дыхание, горячее, обжигало ее щеку. Его руки, охватившие ее, были невероятно сильными, но… она почувствовала нечто странное. Его пальцы, прижатые к ее боку и спине, были холодными. Не ледяными, но прохладными, как металл в тени, на фоне всепоглощающего жара его тела и шатра. Это было так неожиданно, так диссонировало, что на миг перебило даже панический страх.
Он не сразу отпустил ее. Золотые глаза, огромные и непостижимо глубокие вблизи, смотрели прямо в ее расширенные от ужаса зрачки. В них не было насмешки. Была… концентрация? И что-то еще. Темное, бурлящее, как само пламя под ними. В этом взгляде было столько первобытной силы и необъяснимой притягательности, что у Индирры перехватило дыхание сильнее, чем от падения.
Медленно, не сводя с нее глаз, он опустил ее на безопасный край угольного ложа, где глубокий пепел смягчил жар земли.
Ее ноги подкосились, она едва устояла, цепляясь за его предплечья. Его кожа под ее пальцами была гладкой и все той же странной, контрастной прохладой.
Он не отстранялся. Его рука скользнула вниз, обхватив ее лодыжку – ту самую, которой она оступилась. Прикосновение было твердым, безжалостным в своей точности. Боль, забытая на миг в объятиях, вновь вонзилась в нее – щиколотка горела, кожа была обожжена, пульсировала.
– Страх – лучшее топливо, – прошептал он, его голос был низким, хриплым, как шелест углей.
Он провел большим пальцем прямо по обожженной коже ее щиколотки. Боль смешалась с чем-то иным – пронзительным ощущением, которое побежало вверх по ноге, заставив ее содрогнуться.
Его палец не обжигал. Он был все той же аномальной прохладой, приносящей почти болезненное облегчение на раскаленную кожу.
– Ты научилась гнать его вперед. Заставить работать на себя.
Его палец задержался на ожоге, и Индирра почувствовала, как под его прикосновением боль чуть притухает, заменяясь странным, глубоким покалыванием.
– Но ты еще не готова танцевать с ним внутри огня. Не готова пустить его в самое сердце.
Он отпустил ее ногу. Ощущение его прохладных пальцев и приглушенной боли осталось. Он отступил на шаг, его лицо снова стало маской властного, саркастичного учителя. Но Индирра уже видела мимолетную тень чего-то другого. Вв его глазах, когда он смотрел на ее ожог… Не было ли это искрой… сожаления? Или это был лишь отсвет пылающих углей?
– На сегодня хватит, – сказал он резко, поворачиваясь спиной к углям. Он поднял руку, и пламя на ложе вдруг схлопнулось, угли мгновенно потемнели, покрываясь пеплом, лишь слабо тлея в центре. Жар в шатре стал спадать. – Уходи. И пусть этот ожог напоминает тебе: один неверный шаг – и танец закончен. Навсегда.
Индирра стояла, дрожа всем телом. Боль в щиколотке была реальной, огненной. Знак на запястье горел синхронно с ней.
Но сильнее всего горело воспоминание. Память о падении в его объятия. О нечеловеческой силе его рук. О пронизывающем золотом взгляде, в котором не было насмешки. О странной, контрастной прохладе его прикосновений на ее обожженной коже. И о его словах, произнесенных шепотом, который обжег сильнее углей: "Ты еще не готова".
Она не была готова. Она это знала. Но впервые с момента побега из Буйволовичей она почувствовала не только страх и ярость. Она почувствовала нечто опасное, манящее и невероятно сложное. Желание вернуться.
Вернуться в этот жаркий шатер. Вернуться к огню. Вернуться к нему. Чтобы доказать. Себе? Ему? Что она сможет научиться не просто ходить по углям. Но и танцевать с самим Духом Огня. Даже если этот танец оставит шрамы глубже, чем ожог на щиколотке.
Глава 4 Кровь и пепел
Цирк «Пламенные Судьбы» был живым существом, пульсирующим ритмом тамбуринов, криками восторженной толпы и всполохами невероятных огней.
Но для Индирры этот вечер стал первым, когда она ощутила себя не чужим придатком, а... частью чего-то большего. Не артисткой, нет. Пока лишь тенью у кулис, подающей реквизит, убирающей пепел после номеров. Но она была внутри этого магического механизма. И главным его сердцем, его ядром, был Он.
Шоу Игниса.
Она наблюдала за ним из-за тяжелого бархатного занавеса, спрятавшись в густой тени.
Он был богом на арене. Пламя не просто слушалось его – оно было им. Оно лилось из его рук водопадами золота и багрянца, взвивалось ввысь фениксами, обвивало его тело живыми змеями света, не причиняя вреда.
Он шагал по ковру из раскаленных углей, будто по утренней росе, его смех – низкий, чарующий – смешивался с шипением пламени и восторженными воплями толпы. Его костюм – черная кожа, расшитая крошечными зеркальцами, отражавшими тысячи огней – превращал его в ходячую звезду. Его медные волосы пылали в отсветах.
Золотые глаза метали молнии в зал, гипнотизируя, завораживая. Он излучал такую мощь, такую абсолютную власть над стихией, что у Индирры перехватывало дыхание.
Страх смешивался с восхищением, с чем-то острым и запретным, что кольнуло внизу живота, когда он, проходя близко к кулисам, бросил мимолетный, испепеляющий взгляд прямо в ее укрытие. Он знал, что она там.
После финального салюта, когда огненный дракон, выдохнутый им, растворился в дыму под гром оваций, Индирра почувствовала странную опустошенность. Магия рассеялась, оставив лишь запах гари, пота и воска.
Она помогала убирать арену, ее движения были механическими. Щиколотка, обожженная во время ночной тренировки, ныла под повязкой, напоминая о его прикосновении, о той пронзительной прохладе его пальцев на раскаленной коже. О его словах: "Ты еще не готова".
Она несла корзину с остывшими, почерневшими углями в сторону задних выходов, мимо ряда маленьких, завешанных тканью гримерок. Большинство уже опустели, артисты спешили к кострам и праздничному ужину после удачного шоу. Но из-за тяжелой, темной занавески самой дальней гримерки – той, что принадлежала Игнису – доносился звук. Не звук триумфа. Сдавленный стон. Глухой, как от боли.
Индирра замерла. Корзина с углями вдруг стала невыносимо тяжелой. Разум кричал: Уйди! Не лезь! Но ноги, будто движимые тем же необъяснимым влечением, что тянуло ее к огню, понесли ее вперед.