Страница 24 из 54
Но она уже не могла остановиться. Капли его магии всё ещё струились по её коже, смешиваясь с кровью.
— Спасибо, что пришёл. Спасибо, что...
Он зарычал, прижав её к сосне. Поцелуй был яростным, но в нём не было боли — только отчаянная потребность заглушить что-то внутри. Томилла ответила, впиваясь пальцами в его волосы. Когда он рванул вверх её юбку, она сама приподняла бёдра, встречая его.
Сосна трещала под их весом, осыпая корой. Карачун входил в неё с той же яростью, что убивал бандитов, но теперь в каждом движении была иная жажда — не разрушить, а доказать. Доказать, что он всё ещё может быть тем, кого благодарят.
Томилла кончила первой, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить крик. Он последовал за ней, издав звук, похожий на стон. Когда он отстранился, на его щеке блестела слеза.
— Ты... разрушаешь меня, — прошептал он, касаясь трещины на груди.
— Мы разрушаем друг друга, — она прижала ладонь к его щеке. — Чтобы собрать заново.
Он схватил её руку, но не швырнул прочь. Просто держал, пока их дыхание не перестало дрожать.
На обратном пути он нёс её на руках, хотя она не была ранена. Селяне, выглянувшие из окон, крестились, видя, как дух леса шагает с женщиной в объятиях, а следы его ступней оставляют не иней, а ростки папоротника.
В хижине он уложил её на кровать, но сам остался у порога.
— Ты можешь войти, — сказала Томилла, снимая разорванную одежду.
— Не сегодня, — он повернулся, и трещина на груди светилась сквозь рубаху. — Если я войду сейчас... я не смогу выйти.
Но когда она заснула, он всё же прилёг рядом, обняв её за талию. И впервые за тысячу лет его сон не был полон кошмаров.
Глава 12 Прикосновение без боли
Логово Карачуна пахло теперь иначе — не гнилью и смолой, а влажной землёй после дождя. Стены, некогда сплетённые из шипов, покрылись мхом и каплями росы. Даже светлячки в корнях светились теплее, их синие огоньки сменились золотыми.
Томилла провела ладонью по стене, чувствуя, как пульсирует жизнь в каждой прожилке.
Он стоял у каменного ложа, спиной к ней, сжимая в руках ветвь черёмухи. Цветы дрожали, будто боялись его прикосновения.
— Ты можешь не делать этого, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не… не уверен, что смогу контролировать…
Томилла сняла плащ из рысьей шкуры. Холодный воздух коснулся обнажённых плеч, но она не дрогнула. Метка суженой на животе светилась мягко, как луна в дымке.
— Ты не причинишь мне боли, — шагнула она вперёд. — Потому что теперь ты не хочешь этого.
Карачун обернулся. Его глаза — всё ещё синие, но уже без ледяной глубины — расширились. В них отразилась она: бледная, с шрамами, но не сломленная.
— Ты не понимаешь, — он отступил, спина упёрлась в стену. — Моя сила… она голодна. Как зверь на цепи.
— Тогда отпусти цепь. — Она взяла его руку, прижала к своей груди. Сердце билось часто. — Дай мне ту часть, что ещё осталась человеческой.
Его пальцы дрогнули. Лёд, всегда покрывавший кожу, таял под её теплом.
Он целовал её впервые — медленно, неуверенно, будто боялся разбить. Губы, некогда оставлявшие кровавые метки, теперь лишь слегка прикусывали нижнюю губу, пробуждая мурашки. Томилла втянула его запах — снег сменился ароматом дождевых грибов и молодой коры.
— Здесь, — она повела его руку к шраму на бедре, оставленному им же. — Ты можешь коснуться.
Карачун замер. Его дыхание стало прерывистым.
— Боюсь… — прошептал он, и это признание обожгло её сильнее любого прикосновения.
— Я тоже, — она расстегнула его пояс из сплетённых корней. — Но мы не убежим.
Его одежда рассыпалась, как осенние листья. Тело под ней было иным — шрамы от древних пыток затянулись розоватыми полосами, а кожа, всегда мертвенно-бледная, обрела оттенок слоновой кости. Томилла провела губами по шипу в его груди, чувствуя, как он пульсирует в такт её сердцу.
— Ты… — он задрожал, когда её пальцы скользнули ниже, к тому месту, где его холод всегда обжигал. — Ты уверена?
Ответом стал поцелуй в основание горла. Она взяла его в руку, ощущая, как под её прикосновением лёд превращается в огонь. Он застонал — низко, по-звериному, — но не отстранился.
— Медленно, — прошептала она, направляя его к ложу.
Мох под ними расцвёл белыми колокольчиками.
Он вошёл в неё, как входят в святилище — благоговейно, преодолевая дрожь в руках. Никакой боли, только глубокая, трепещущая полнота. Томилла обвила ногами его поясницу, чувствуя, как каждое движение рождает волны тепла вместо привычного жжения.
— Ты видишь? — Она прижала его ладонь к своему сердцу. — Никаких цепей.
Карачун зарычал, но звук смягчился, став стоном. Его ритм был неровным, словно он заново учился владеть собственным телом. Когда Томилла приподняла бёдра, встречая его глубже, он замер, глаза расширившись:
— Я… не могу…
— Можешь, — она впилась зубами в его плечо, нежно, без крови. — Я с тобой.
Их соединение стало танцем — неумелым, страстным, полным открытий. Каждое прикосновение заживляло старые раны: её губы на его шрамах, его пальцы, запутавшиеся в её волосах, их дыхание, смешавшееся в единый вихрь.
Когда волна накрыла Томиллу, она не закричала, а засмеялась — звонко, как ручей весной. Карачун последовал за ней, впервые за тысячелетия издав звук, похожий на рыдание. Его слёзы упали ей на грудь, и где они касались кожи, расцветали крошечные льдинки-цветы.
Они лежали, сплетённые, как корни древнего дуба. Его рука рисовала круги на её животе, где метка светилась теперь мягким золотом.
— Ты изменил его, — прошептала Томилла, касаясь символа.
— Мы изменили, — он поцеловал её локоть, место, куда когда-то впился клыками. Теперь там красовался узор из инея, похожий на кружево.
Стены логова дышали, распуская бутоны ночных фиалок. Даже воздух стал сладким, с нотками мёда и черёмухи.
— Что теперь? — спросила она, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.
— Теперь… — он перевернул её, прижимая к мху. В его глазах плескалось море, а не лёд. — Теперь я научусь любить тебя медленно.
Их вторая близость длилась до рассвета. Без спешки, без боли — только шепот имён, которые они дали друг другу в темноте. Когда первые лучи солнца пробились сквозь щели, Карачун спал, обняв её, а на его груди трещина от благодарности затянулась тонким шрамом.