Страница 33 из 47
– По моим расчетам… – голос Эйвинда звучал странно четким, хотя его губы приобрели синюшный оттенок, – в этом кусочке не больше пяти грамм. Это около… – он сделал паузу, пытаясь сосредоточиться, – двадцати пяти килокалорий. Примерно столько… сколько тратит организм… за десять минут дрожи.
Алехандро кивнул, внимательно рассматривая шоколадные крошки. Они слегка подтаяли от тепла его пальцев, издавая слабый, но удивительно насыщенный аромат. В обычной жизни он никогда не замечал, насколько сложен запах простого шоколада – в нем угадывались ноты жареного какао, ванили, что-то фруктовое и даже едва уловимый оттенок дыма.
– Зато… это самая… осознанная еда… в моей жизни, – прошептал он, аккуратно разделяя крошки на две части.
Они ели медленно, с закрытыми глазами, позволяя каждому кусочку полностью растаять на языке. Вкус казался невероятно насыщенным – сначала горьковатый, затем сладкий, с долгим послевкусием. Алехандро почувствовал, как по его щекам текут слезы – не от горя, а от неожиданной интенсивности этого простого удовольствия.
– Гипоксия… – Эйвинд облизал пальцы с необычной для него тщательностью, – обостряет вкусовые рецепторы… Или может… мозг наконец… перестает фильтровать ощущения…
Их разговор все чаще прерывался длинными паузами. Мысли текли медленнее, цепочки рассуждений рвались, уступая место внезапным озарениям. Алехандро трижды брал в руки диктофон, каждый раз забывая, включал ли он его уже.
– Мы… теряем когнитивные функции… – произнес он с удивленной отстраненностью. – Но странное дело… это не страшно… Скорее… интересно… наблюдать… как сознание… меняется…
Эйвинд вдруг засмеялся – звонко, почти по-детски, и этот звук странно отразился от ледяных стен:
– Помнишь… эксперименты… с сенсорной депривацией? Мы сейчас… как те испытуемые… только наш флоатинг… – он сделал широкий жест рукой, – это сто двадцать часов… в ледяном соборе…
Он начал рассказывать что-то о норвежских исследованиях 1970-х годов, но внезапно замолчал, уставившись на ледяную стену. Алехандро последовал его взгляду – в причудливых узорах льда действительно можно было разглядеть лица, пейзажи, целые истории…
– Видишь? – прошептал Эйвинд. – Вон там… это же явно… старик с бородой… как в тех детских тестах… на воображение…
Алехандро моргнул. Образ то появлялся, то исчезал, как миражи в пустыне.
– Парейдолия… – пробормотал он, с трудом подбирая слово. – Мозг… ищет знакомые образы… в случайных узорах… защитный механизм…
Но рациональное объяснение не делало видение менее реальным. Часть его уже верила, что в стенах действительно что-то есть – может быть, сам ледник наблюдает за ними своими тысячелетними глазами.
Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как тени от умирающего фонаря танцуют на стенах, создавая новые, все более причудливые образы. Временами им казалось, что слышат голоса – то ли эхо их собственных слов, многократно отраженное ледяными стенами, то ли что-то другое…
– Интересно… – Алехандро наклонился к диктофону, – если записать… эти звуки… что услышат… когда найдут нас? Настоящие ли это голоса… или просто… игра восприятия…
Эйвинд вдруг заговорил на чистом, певучем норвежском – что-то о ледяных великанах и зимних духах. Алехандро, не понимая слов, слушал мелодику речи, улавливая лишь общий ритм и интонации. Потом они оба замолчали, слушая, как пещера дышит вокруг них – скрипы льда, падение капель, едва уловимые шорохи создавали сложную, почти музыкальную композицию.
Голод, холод и нехватка кислорода делали свое дело – реальность теряла четкие очертания, границы между внешним и внутренним миром размывались. Но в этом состоянии было что-то освобождающее – как будто они наконец-то увидели мир без привычных фильтров, во всей его странной, необъяснимой сложности.
Последний кусочек шоколада давно растаял во рту, но его вкус все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом мокрой шерсти, металла и чего-то древнего – возможно, ароматом тысячелетнего льда, в котором сохранились молекулы воздуха давно исчезнувших эпох. Они больше не пытались бороться с холодом – просто сидели и наблюдали, как их сознание медленно растворяется в этом ледяном великолепии, как капля в океане, сохраняя свою суть, но теряя границы.