Страница 25 из 223
Встали рано – в три часа ночи – и начали растапливать снег, чтобы сделать кофе с молоком. Одновременно приходилось отогревать замерзшие ботинки. Для этих целей приспособили не только не желавшую разгораться горелку, но и свечи. Казалось, прошла вечность, прежде чем удалось выпить по чашке кофе. Затем, бормоча проклятия в морозном, влажном воздухе и тесноте, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, альпинисты принялись одеваться. «Мы натянули на себя все, что было», – вспоминал Смайт. Так, Шиптон надел семь свитеров, две пары шерстяных брюк, четыре пары носков, толстые шерстяные варежки, перчатки из овчины, ветрозащитный костюм и шерстяной подшлемник. «Заниматься альпинизмом в таком наряде все равно, что танцевать танго в тяжелом водолазном костюме», – писал Шиптон. Смайт перещеголял напарника: «На мне был шерстяной жилет, плотная фланелевая рубашка, толстый свитер из верблюжьей шерсти, шесть легких шетландских пуловеров, две пары шетландских брюк, фланелевые брюки и поверх всего этого – костюм из ветрозащитной ткани». Кроме того, Смайт надел шерстяной подшлемник, четыре пары носков и две пары теплых перчаток. Из еды взяли мятные конфеты «Кендал», которые предпочитали британские альпинисты в то время. На то, чтобы сварить кофе и одеться, ушло четыре с половиной часа. В семь тридцать двойка отправилась наверх.
«Было прекрасное, но очень холодное утро», – писал Смайт. Преодолеть первый участок, пересекавший примерно тридцать метров желтой ленты, в Альпах не составило бы никакого труда. Но на высоте более восьми километров каждый шаг давался с колоссальным трудом, и оба восходителя часто останавливались и по нескольку минут отдыхали, опираясь на ледорубы и пытаясь отдышаться. «Я шел лучше, чем ожидал, однако с Эриком дело обстояло иначе. Он шел ровно, но очень медленно, и было очевидно, что с ним что-то не так», – вспоминал Смайт. Несмотря на мучительную боль в животе и сильную слабость, Шиптон продолжал подъем. Но примерно через два часа, когда альпинисты находились чуть ниже Первой ступени, Смайт услышал за спиной громкий, тяжелый вздох. «Обернувшись, я увидел, что Эрик остановился, тяжело опираясь на ледоруб, – писал Смайт. – В следующее мгновение он сел на снег». Шиптон дошел до предела. Обсудив ситуацию, альпинисты решили, что Шиптон вернется в палатку, а Смайт продолжит восхождение.
«Я продвигался медленно, но стабильно, – писал Смайт, – вершинная пирамида все больше появлялась из-за полосы скал, которую я преодолевал, и впервые появились волнение и надежда. Дело идет!» Но вскоре возникла серьезная проблема. Большой кулуар оказался забит снегом, и Смайт чувствовал, что следующий участок «чрезвычайно опасен», вполне вероятно, неприступен. Но также он увидел небольшую расщелину сбоку – это была возможность. Смайт чутьем понимал, что, если пройти кулуар, основные трудности останутся позади. «Я видел теперь почти всю вершинную пирамиду, и она не выглядела сложной, – утверждает он. – Чтобы подняться по ней, нужны только силы». Фрэнк Смайт находился менее чем в трехстах метрах от вершины мира.
Теперь предстояло преодолеть известняковые плиты. Эти камни, лежащие под углом, словно черепица на крутой крыше, были хорошо известны еще участникам экспедиций на Эверест 1920-х. Сейчас плиты были покрыты, «пожалуй, самым отвратительным снегом, какой только можно себе представить, – мягким, словно мука, сыпучим, как сахар, не дававшим сцепления с поверхностью». Тем не менее Смайт медленно и осторожно начал подниматься. К одиннадцати часам утра он, возможно, смог пройти пятнадцать метров по вертикали. Но оставалось еще около сотни. «Вершина виднелась совсем близко, но целая вечность усталости отделяла меня от нее», – писал он. В какой-то момент он остановился полюбоваться невероятным видом. «Долина Ронгбук уходила на север, к золотым холмам Тибета, и в кристально чистом воздухе я видел монастырь Ронгбук – крошечное скопление зданий – совершенно четко, – вспоминал он. – Я находился выше всех в мире, и все внизу было таким далеким, казалось невозможным, что я смогу вернуться туда. Так на Землю взирают боги».
Но Фрэнк Смайт не был богом. Он физически не мог преодолеть оставшийся путь до вершины и вернуться в шестой лагерь до наступления темноты. «Уставших и измученных людей ночью на Эвересте ждет только один конец», – отмечал он. Требовалось принять решение. Но какой бы разумной ни казалась эта мысль, она жгла огнем. «Невозможно описать горечь поражения, – отмечал Смайт позже. – Но последние триста метров на Эвересте не для людей из плоти и крови. Кто достигнет вершины без вспомогательных средств, должен уподобиться богу, поднявшись над своими слабостями». Смайт развернулся и начал спускаться.
Но он шел не один.
По крайней мере, так считал Смайт. С момента расставания с Шиптоном он был твердо уверен, что рядом идет другой альпинист. Подобное чувство у него возникло однажды после срыва и падения в Альпах. «Присутствие спутника было совершенно четким и давало ощущение безопасности, – пишет Смайт. – В его компании я не чувствовал себя одиноко и знал, что со мной ничего не случится. Он все время двигался рядом, поддерживая меня своим присутствием». Смайт был настолько уверен в своих чувствах, что в какой-то момент полез в карман, достал мятную конфету, разломил ее напополам и повернулся к воображаемому напарнику, чтобы угостить его. Что ж, возможно, тибетцы правы. Может, на Эвересте все-таки живут боги.
Смайту довелось испытать еще одно необычное переживание в тот день. Медленно двигаясь вниз, он оказался «на серии узких, наклонных уступов, разделенных крутыми невысокими стенками». Остановившись на одном из них, чтобы передохнуть, он в какой-то момент «с удивлением увидел два темных объекта на фоне ясного неба прямо за Северо-восточным плечом Эвереста» – так записано карандашом в дневнике Смайта, ныне хранящемся в архиве Альпийского клуба. «Они походили на воздушных змеев, прикрепленных невидимой нитью к горе, – писал он, отмечая, что один имел форму чайника с носиком, а другой больше походил на бочку с короткими ножками. – Я был так поражен, что протер глаза, но видение не исчезло».