Страница 3 из 16
Пролог. Октябрь 1944 года
Наоми мерит шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливается боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот теперь ее очередь. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.
Боль отступает, и она снова начинает ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжается. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придают друг другу, помогает им выживать. Наоми знает, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. «Ты сможешь, Наоми».
Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обводит взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежат беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые видны заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.
Это не место для младенца.
Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.
Схватка скручивает тело Наоми, и она сгибается пополам, стараясь не закричать. Все происходит так быстро! Ее ребенку не терпится увидеть мир. Он настоящий грек.
Боль накатывает волнами, и теперь это не родовая схватка, а удар ножом в сердце от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.
Однако нет смысла думать, как все должно было бы быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливают скорбь, а мысли о будущем – страх. Надо сосредоточиться на настоящем. Наоми кладет ладонь на пульсирующий живот и думает о рождающемся младенце.
Женщина вбегает в барак со скоростью, какую редко увидишь в этой юдоли мучений и голода.
– Новости! – кричит она. – У меня новости. Грецию освободили!
Наоми вскидывает на нее глаза. Боль по-прежнему разрывает ее тело на части, но это не имеет значения.
– Освободили? – повторяет она. – Грецию?
Известие слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивает:
– Да! Сегодня сообщили по секретному радио.
– Освободили… – повторяет она опять.
Слова звучат для нее как древний заговор, шепот надежды. Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!
Снаружи лает собака, кто-то вскрикивает, гремит выстрел. Наоми испускает стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, Господи помоги, она рожает ребенка.
– Тужься! – командует акушерка.
Наоми не хочет выпускать свое драгоценное дитя в грязь и ужас Аушвица, но у нее нет другого выбора, кроме как подчиниться. Она может лишь возносить молитвы да надеяться на те крошечные искорки доброты, за которые они все так отчаянно цепляются. Верить, что очень скоро свобода доберется и до их жуткого лагеря. Пока ее окружает любовь других узниц, Наоми сумеет продержаться и спасти своего малыша.