Страница 37 из 64
Платье привезли к обеду, как Рахиль и обещала. Модистка не подвела — тот самый нефритовый шёлк, перекроенный и подогнанный за ночь по тонкой фигуре китаянки, выглядел просто шикарно. К платью прилагалась короткая записка от Рахили, деловая и точная: что надеть, чего не надевать, и отдельно — просьба «не позволить девице своевольничать с причёской».
Своевольничать Манью не дали. Ею занялись всерьёз.
Оказалось, среди наших общинниц есть женщины, которые до революции служили в приличных дворянских домах. Горничные, камеристки — те, кто умел не только полы мыть, но и барышень к балу собирать. Шаховская их приставила к делу, а сама встала надзирать.
Меня к таинству не допустили, но я из чистого упрямства и любопытства пристроился в коридоре у приоткрытой двери. Китаянку собирали в её комнате, далеко идти не пришлось.
Причёску Манью сооружали по всем правилам старого времени. Никаких новомодных стрижек, о которых уже поговаривали, — коротко стриженая барышня на губернаторском приёме выглядела бы вызовом, а не украшением. Волосы у китаянки густые, чёрные, длинные — грех такие резать. Их вымыли, высушили, гладко зачесали наверх, надо лбом уложили мягкими волнами, а на затылке собрали в высокий тяжёлый узел. Пара черепаховых гребней, несколько шпилек — и всё. Строго, благородно, открывает шею и линию плеч.
Именно шею. Это оказалось важно.
Потому что последний штрих внесла сама Шаховская.
Когда всё было готово, она отослала помощниц, подошла к Манью с матерчатым свёртком в руках. Развернула бережно, будто там лежало что-то необыкновенно ценное. Собственно говоря, так и оказалось.
Это было колье. Старое, тонкой работы, с холодным блеском настоящих камней. Не побрякушка, а вещь из другой, дореволюционной жизни.
Когда наша орава бежала из Читы и на станции пришлось откупаться от бандитов, беженцы стаскивали в общий котёл всё, что имели. Кольца, серьги, часы, кресты. Я тогда сам собирал этот выкуп, видел, как люди отдают нажитое добро ради общего блага. Но кое-что каждый всё-таки прятал. Не от жадности, а ради памяти. Последнюю ниточку, связывающую с той жизнью, где были дом, имя, семья.
Вот это колье Вера Николаевна тогда и уберегла. Единственное, что у неё осталось от прежней княгини Шаховской. И теперь она застёгивала его на шее чужой, в общем-то, девчонки. Китаянки. Своей волей.
— Вот так, — тихо сказала княгиня, поправляя застёжку. — Теперь ты одета как положено. Не посрами.
Манью обернулась. И я завис возле этой чёртовой двери, не закрытой до конца.
Потому что вместо колючей, ехидной девчонки в фартуке передо мной стояла… барышня. Настоящая. Тёмный нефрит шёлка делал её кожу тёплой, а взгляд глубоким. Высокая причёска открывала красивую шею, на которой мягко светилось колье. До этого момента, честно говоря, я даже представить не мог, что шея вообще может быть красивой.
Манью держалась прямо, чуть приподняв подбородок. Молодая женщина, красивая настолько, что впору забыть, как правильно дышать.
Я и забыл. На пару секунд.
Внутри снова шевельнулось то самое неудобное, тёплое чувство, которое старательно давил в себе последние недели. И мысль пришла та же, что и раньше. Ясная, спокойная, окончательная.
Точно женюсь.
Только не здесь. Не сейчас. Позже, когда всё это закончится, когда мы выберемся из Харбина. Где-нибудь далеко, где не будет ни японцев, ни губернаторов, ни политики.
В Шанхае.
— Ну что вы застыли, князь, — насмешливо произнесла Манью. Она заметила, как я отираюсь возле двери. В голосе китаянки прорезалась прежняя ехидная нотка. — Никогда женщину в платье не видели?
Голос — её. А вот всё остальное — уже нет.
— Такую — не видел, — честно ответил я.
Манью на секунду смешалась. Кажется, ждала чего угодно — колкости, шутки, — но только не прямого ответа. Её щёки чуть покраснели. Она отвернулась, сделала вид, что поправляет и без того идеальную причёску.
Шаховская посмотрела на меня очень внимательно. И очень понимающе. Сдаётся мне, княгиня поняла, какие мысли гуляют в моей голове.
Я откашлялся, толкнул дверь, чтобы открыть её пошире, и сделал приглашающий жест Манью. Пора было ехать на приём и заниматься насущными делами.
Хотя, признаюсь честно, дела в этот момент интересовали меня меньше всего.