Страница 21 из 64
— Токуму Кикан может поставить такой забор. Ваши пятьдесят два сторожа станут охраной концессионного предприятия и получат разрешение по линии дороги. Хоть завтра. Тогда ни господин Лыков, ни гарнизонный суд, ни высылка за полосу отчуждения вас более не будут беспокоить.
Это было так неожиданно, что тут я сам не удержался и уставился на японца так, будто вижу впервые. Он что, реально предлагает мне крышу Токуму Кикан? Типа, если не удаётся извести чёртова князя, проще взять его под своё крыло? А там заодно и покровители вылезут из тени.
— Заманчиво, — задумчиво произнёс я, рассматривая профиль самурая.
— Но? — усмехнулся он. — По вашей интонации понятно, что сейчас последует «но».
— Никаких «но», господин майор. Просто заманчиво.
Физиономия самурая слегка вытянулась. Мой ответ поставил его в неудобное положение. Я и не согласился, и не отказал. То есть итог совершенно непонятен. Но если Хондзё начнёт сейчас уточнять, он будет выглядеть просителем, который очень хочет заполучить мою дружбу.
— Князь, вы же понимаете, моё ведомство не прощает долги, — произнёс Хондзё уже другим тоном. Мягче и оттого куда неприятнее. — Это не угроза, а особенность делопроизводства. Всё, что мы вкладываем, записывается. Люди, деньги, оружие. И однажды эту запись подводят чертой.
— Отличная система, — согласился я. — Кстати, о черте… Как здоровье есаула Красильникова?
Пауза после моего вопроса вышла короткая. Секунды полторы. Но она была.
— Господина Красильникова более не тревожат мирские заботы, — спокойно ответил Хондзё. — Он обрёл покой.
Собственно говоря, совершенно не удивился. Философская фраза самурая переводится предельно просто — Красильников мёртв. Очень хорошо. На то и рассчитывал. Не пришлось пачкать руки самому. Причём, думаю, майор не соврал сейчас. Они действительно убили есаула. Сказав правду, он не только ответил на вопрос, но и дал понять, что происходит с теми, кто становится для Токуму Кикан помехой. Типа завуалированная угроза. Ну-ну…
Внезапно один из охраны майора сделал шаг в нашу сторону. То ли услышал, о чём шла речь, и сделал то, что было оговорено заранее, то ли просто замёрз. А может, ему что-то не понравилось в моих интонациях. На пустынной улице мой голос было слышно достаточно неплохо.
Гастон тут же оторвался от стены. Его правая рука ушла под полу пальто и там осталась. Голова лягушатника повернулась к охранникам. Взгляд при этом оставался совершенно спокойным.
Японец замер на мгновение, затем очень аккуратно отступил обратно.
Хондзё, разумеется, всё видел, но никак не отреагировал. Только поинтересовался:
— Ваш француз. Он ведь воевал?
— Есть такое, — согласился я, с внутренним удовлетворением наблюдая за танкистом.
Молодчина Гастон. Всё сделал грамотно. Не начал угрожать или размахивать руками, но при этом чётко дал понять, кто при ком и для каких целей здесь находится.
— Где? — спросил майор.
— Спросите у него сами. Если захочет, ответит.
Самурай посмотрел на француза. Пялился на него почти минуту. Так разглядывают породистую лошадь на чужой конюшне.
— В Харбине много бывших военных, — произнёс он наконец. — Пьющих, сломанных, продающих последние вещи за бутылку. Такие стоят дёшево. Те, кто поприличнее, просят большую цену. А этот… Я бы сказал, такие люди не продаются. Даже интересно, князь, почему он с вами.
— Мы оба любим всё русское, — с абсолютно серьёзным выражением лица ответил я.
Хондзё бросил окурок в снег, придавил носком ботинка.
— Подумайте над моим предложением, князь. У вас есть три дня. Через три дня вопрос о вашем отряде решится и без моего участия. Кем-нибудь другим. Уверяю, вам это решение не понравится.
— Непременно подумаю.
Самурай подождал ещё немного. Надеялся, что-нибудь добавлю по существу. Не дождался. Уходить молча я, конечно, не планировал, но сказал совсем не то, на что рассчитывал Хондзё.
— Доброй ночи, господин майор. Берегите себя. Дороги нынче и правда отвратительные.
— Доброй ночи, князь Арсеньев, — самурай кивнул, прощаясь, сделал несколько шагов к пролётке, но потом остановился, снова повернулся ко мне. — Кстати… На складе, где хранилась медь, которую вы не брали, лежало ещё кое-что. И оно тоже пропало. Мы бы хотели вернуть это.
— Прекрасное желание, — согласился я. — Надеюсь, вы теперь понимаете, что важные вещи надо беречь. Надеюсь, всё у вас получится. Хотя… не факт. Харбин интересный город. Тут, знаете, как в старой русской поговорке — что упало, то пропало.
Майор мрачно зыркнул на меня, коротко наклонил голову и пошёл к пролётке. Двое в штатском забрались в экипаж за своим хозяином. Пролётка тронулась и покатила в сторону моста.
Я стоял, глядя ей вслед. Гастон подошёл, замер рядом.
— Ну? — спросил я. — Есть соображения?
Француз посмотрел на пустую улицу, где ещё виднелись следы полозьев.
— Он тебя убьёт, князь. При первой же возможности.
— Знаю.
— Хорошо, что знаешь. Только речь идёт не про «когда-нибудь» и не про «может быть». Он для себя всё решил давно.
Я усмехнулся, хлопнул француза по плечу, затем двинулся к дверям «Виктории».
После моего возвращения провёл в обществе господ коммерсантов ещё минут двадцать, и эти двадцать минут оказались полезнее всего вечера. Дризин взял с меня слово встретиться на будущей неделе и обсудить гаолян, прямо сказал, что при моих объёмах нынешние поставщики не вытянут необходимые объёмы к весне. Каспе поинтересовался, будет ли пробная партия в «Модерн» к пятнадцатому января, записал что-то в книжечку. Кулаев на прощание тряхнул мою руку двумя своими и пробасил, чтоб я не стеснялся приезжать на мельницу, ежели понадобится помощь. Лыков не говорил ничего, но мне, если честно, было искренне плевать.
Ковальский проводил меня до дверей лично. У самого выхода придержал за локоть, посмотрел долгим взглядом и спросил, точно ли японец говорил со мной о фрахте. Я ответил — всё именно так, о фрахте и о лесе. Поляк облегчённо выдохнул.
До лесопилки добирались почти час. По уже существующей традиции Гастон всю дорогу молчал, я тоже.
Думал о том, что чуринский управляющий, при всей его противной физиономии, прав. Я притащил на лесопилку полсотни военных, не имея ни малейшего понятия, как их оформить. Просто взял и привёл. По принципу «ввяжемся, а там разберёмся». В девяностые такое работало через раз, и второй раз обычно заканчивался похоронами. Но!