Завет Влюбленных

Глава 17. Здравствуй, тьма, мой старый друг.

Оникс, Альентар. Февраль, 1790 год.

В ушах не звенело — выло, ревело так, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут, извергнув наружу все сокрытые тайны и погребённые страхи. Нигма, застонав от пронзившей боли, попыталась приподняться, но её придавила чужая тяжесть — точно надгробная плита.

Сквозь плотную завесу хаоса пробивались знакомые звуки выстрелов, отчаянные крики товарищей и совсем чужая, грубая речь, резавшая слух, словно ржавая сталь. Какофония эта вызывала дрожь во всём теле, а вместе с ней — гнетущую, испепеляющую злость; она, будто голодный зверь, пробуждалась в глубине, поднимая голову и готовясь вырваться наружу.

— Слишком рано, — чужое дыхание опалило ухо, обжигая кожу, точно клеймо.

Из груди Нигмы вырвался вздох, когда Иварт, словно нехотя, поднял её и тут же заслонил своим кафтаном от летящих пуль, превратив в живой щит. Он был с ног до головы припорошен пылью, как статуя, покрытая вековой накипью, а из рассечённого правого виска тонкими струйками сочилась кровь, смешиваясь с грязью и выводя причудливый узор на лице. По всей видимости, задело щепками. Проклятые строители! Нигма не успела осмыслить произошедшее. В поле зрения возникла половина развороченного дома — игрушка в руках разъярённого дитя. Из окон второго этажа тут и там высовывались острые штыки, нацеленные на них, словно жала скорпионов.

— Что происходит? — Нигма оглянулась, пытаясь понять, что пропустила. Орденские охотники, как тени, мелькали на периферии, сражаясь с врагами. Но чёрных голов вокруг оказалось гораздо больше, чем ожидалось — чёртовых фанатиков! Голоса обращённых, хриплые и безумные, вспарывали воздух, точно ржавая сталь, вселяя леденящий ужас.

— Они кричат, что слишком рано, — отзывается Иварт; его голос остаётся спокойным, почти бесстрастным, будто он комментирует погоду. — Мы не успели занять позиции. Похоже, их это не радует. — И рявкает приказы: — Рассредоточиться! Отходим!

Всё вокруг смешалось в единый хаос: взметающиеся комья земли, лоскуты синего, красного, графитового. Изуродованные тела, искажённые гримасами боли и ярости, голубые глаза, налитые яркой, ни с чем не сравнимой ненавистью, — как осколки льда, впивались в память.

Происходящее накладывалось одно на другое, пугало полнейшей неразберихой, заставляя цепенеть от ужаса, — но секунда вдруг разорвалась, как неудачно наложенный шов, и раздался громогласный звук взрыва, предвещающий лишь одно: скорую смерть.

Вдох. Выдох. И всё поглотила непроницаемая чернота.

Секундное замешательство сменилось зловещей тишиной, затишьем перед бурей, прежде чем слишком тонкие стенки этого мыльного пузыря лопнули с оглушительным треском, наполнив воздух криками, стонами, выстрелами и ударами — сплошным, невыносимым хаосом.

Нигма огляделась, пытаясь отыскать в кромешной тьме своих, распознать союзников, но те, наученные многолетним опытом, натасканные на выживание, хранили молчание, затаившись, точно хищники в засаде.

Наученные…

Внутри что-то щёлкнуло, будто ломались кости, и её осенило: все они обучены сражаться вместе с Ивартом, как единый организм, подчиняясь его воле, зная, когда необходимо атаковать, а когда — затаиться. Зная, как выжить в этом аду.

И пускай Верховная презирает Вторую Армию, считая её сбродом и отбросами общества, Нигма не сомневалась, что они легко адаптируются к любому бою, превосходя в жестокости даже самых закалённых воинов. Они — дети тьмы, выросшие в его тени.

— Ты готова? — раздался рядом голос Иварта. Тихий, шелестящий, как шёпот моря, полного тьмы.

Нигма безошибочно нашла его предплечье в темноте и с силой сжала. Немой знак согласия, ответ, не требующий слов. Лживый наполовину, потому что сердце её билось как полоумное, готовое вырваться из груди, а скользкие от пота — или крови? — пальцы судорожно сжимали рукоять клинка, который ей, на самом деле, не был помощником в этой битве. Её клинок — разум, её магия, её воля.

Она сама себе оружие. И она готова его применить.

В ушах плещет: солёной ли водой Брукани, отчаянием ли, что позволила себе быть столь глупой, наивной, влюблённой. Распахнув сердце, словно врата замка, впустив в него врага, не осознавая, что это — он. Но не нашлось тех цепей, что смогли бы её удержать — не после вкуса предательства, расползающегося по венам, словно яд. Оно похоже на лёд, сковавший душу; оно похоже на огонь, сжигающий изнутри.

Любовь оказалась ложью, предназначавшейся ей с самого начала.

Холод, как костлявая рука смерти, пробрался в самое сердце, сковал кости, заледенил кровь, превратив её в безжизненную куклу, лишённую воли и чувств.

Нет. Это случилось гораздо раньше, задолго до того, как солёные волны сомкнулись над головой, предрекая скорую гибель.

И, право, Нигма, как околдованная, отдала ему всё, без остатка, будто он — единственная причина её существования, единственная путеводная звезда во тьме. А он лишь играл ею, наслаждаясь её слепой верой.

Ком в горле душит, перекрывая доступ воздуху, но Нигма заставляет себя вдохнуть. Выдохнуть. Не заплакать, потому что слёзы станут лишь проявлением слабости, а этого она себе позволить не может.

Только всё равно — дура последняя, раз позволила отдать себя, без остатка, точно кусок мяса на заклание.

Прошлое, как и прежде, выхватывается обрывками воспоминаний, и Нигма успевает только почувствовать его прикосновение — холодное и властное, — прежде чем всё её внимание смещается к тому, кто её столь безжалостно предал.

Не любви ей искать в его объятиях — лишь погибели.

Его слова, пропитанные ложью, всё ещё звучат в ушах, сжимают сердце, точно тиски, терзают душу голодными волками.

Нигма чувствует, как её мир рушится, как всё, во что она верила, рассыпается в прах, но он не отпускает — напротив, прижимает ближе, словно пленницу. Он и не спрашивает её согласия; он лишь наслаждается её болью. Что бы ни было у него на уме, её мнение больше не имеет значения.

Ей бы сопротивляться, бороться за себя, — но вдруг понимает с ужасающей ясностью, что совершенно этого не хочет. Не сейчас.

Другого «сейчас», конечно, может и не быть. Но. Не сейчас.

Сценарий до боли знаком: она — жертва, он — палач, и засмеяться бы этой иронии. Вот уж не подумала бы Нигма, что в подобном может быть что-то похожее на судьбу.

Она хочет вырваться, но знает, что этим выдаст свой страх, если уже не выдала: губы дрожат, сердце бешено колотится, обнажая то, чего ему видеть не следовало, — прежде всего, его собственное торжество.