Страница 3 из 78
Глава 2
— Итак, имеются ли у стороны просительницы ещё свидетели для допроса?
— Да, ваше высокородие, — Пётр, не торопясь, встал, картинным движением распахнул чёрный фрак, чтобы тот не стеснял в плечах, и продолжил, — сторона просительницы вызывает свидетеля профессора Бехтерева Владимира Михайловича, заведующего кафедрой душевных и нервных болезней Императорской Военно-медицинской академии.
— Сторона просительницы полагает личный допрос необходимым? — уточнил судья.
— Полагает, — кивнул Громов-младший.
Голубев тут же подался вперёд, готовый возразить, но Пётр уже повернулся к двери для свидетелей и не дал противнику и доли секунды.
— Прошу вызвать.
Это прозвучало так, будто распоряжение в зале раздавал он, а не суд. Голубев на мгновение замер с открытым от удивления ртом. Веригин же просто кивнул приставу. Дверь отворилась.
Бехтерев вошёл упругой походкой. На нём был тёмный сюртук, на лацкане сверкал академический значок. Поклонился суду, поздоровался с залом коротко и встал за кафедрой.
Священник вышел вперёд, пристав поднёс крест и Евангелие. Бехтерев присягнул, не глядя по сторонам.
— Ваше имя, отчество, фамилия, звание и должность? — спросил Веригин.
— Бехтерев Владимир Михайлович, доктор медицины, ординарный профессор Императорской Военно-медицинской академии, заведующий кафедрой душевных и нервных болезней.
— Состоите ли в родстве со сторонами по делу?
— Не состою.
— В служебной зависимости?
— Не состою.
— Известна ли Вам просительница, графиня Оболенская Александра Николаевна, лично?
— Известна. По моему приглашению она была подвергнута клиническому осмотру в стенах академии в прошлом месяце.
— Кем именно произведён осмотр?
— Мною лично.
Веригин сделал пометку и кивнул Петру:
— Слово стороне просителя.
— Владимир Михайлович, — заговорил тот, — знакомились ли Вы с обстоятельствами дела до осмотра?
— Нет. Я сознательно отказался от ознакомления с какими бы то ни было бумагами по делу до самого осмотра. Это моё неизменное правило при освидетельствовании. Чужое мнение и выводы я изучаю после.
— Каков был Ваш собственный вывод?
— Признаков душевного расстройства у графини Оболенской я не нашёл. Сознание ясное, ориентировка во времени и месте полная, память на ближние и отдалённые события сохранна. Мышление последовательное, без скачков и навязчивых идей. Бреда нет, помрачения нет. Аффект соразмерен поводу, что в её положении я полагаю прямо желательным.
— Соразмерен — что означает?
— Что она боится, когда есть чего бояться и спокойна, когда нет поводов для беспокойства. Безумные нередко смеются на похоронах и плачут на свадьбах. Здесь обратное.
В зале кто-то тихо хмыкнул.
— У меня вопросов больше нет, — кивнул Громов и отступил от кафедры.
Судья повернулся к Голубеву.
— Сторона попечителя имеет вопросы?
Адвокат Горчакова встал, нервно одёрнул сюртук.
— Профессор, ваш осмотр продолжался..
— Час и сорок минут, — мгновенно ответил Бехтерев, не дожидаясь окончания вопроса.
— Час и сорок минут, — повторил Голубев с лёгкой ноткой скепсиса. — Не находите ли вы сей срок недостаточным для заключения столь решительного, как полное отсутствие душевного расстройства?
— Нет, не нахожу.
— Однако же..
— Господин адвокат, — спокойно перебил Бехтерев, — длительность осмотра определяется его содержанием, а не часами. За час и сорок минут опытный врач способен вызвать у симулянта те противоречия, которые сразу его выдают, и пронаблюдать у действительно больного те устойчивые признаки, которые скрыть невозможно. Ни того ни другого у графини Оболенской я не обнаружил.
— Симулянтом, стало быть, вы её не считаете?
— Не считаю.
— А приходило ли вам в голову, что лицо, длительно содержавшееся в лечебнице, могло в самой этой лечебнице научиться производить впечатление здорового человека?
Бехтерев чуть наклонил голову к правому плечу, задумчиво посмотрел на собеседника:
— Приходило.
— И что же?
— Я учёл это обстоятельство и провёл проверку особо. Извольте: я задаю просительнице ряд вопросов, рассчитанных на быструю реакцию, не оставляющую времени для обдумывания. Среди простых есть и каверзные, в том числе и нарочито бессмысленные. Здоровый ум на бессмысленный вопрос отвечает или удивлением, или отказом. Безумный встраивает его в свои навязчивые представления. Симулянт пытается угадать, какой ответ от него ждут, и почти всегда промахивается. Графиня Оболенская на бессмысленные вопросы отвечала, что они бессмысленны, и спрашивала, к чему они заданы. Это, господин адвокат, ответ здорового человека.
Голубев пожевал губами, выбирая, куда ударить.
— Профессор, не считаете ли вы, что страх, испытываемый просительницей перед попечителем, то есть её родным дядей, сам по себе указывает на болезненную подозрительность?
— Не считаю.
— Отчего же?
— Оттого что в психиатрии различают подозрительность болезненную и здравую. Первая возникает у душевнобольного на пустом месте, без всякой причины извне; пациент сам в себе её рождает и сам же подкрепляет. Вторая возникает у человека здорового, когда вокруг него действительно происходит что-то опасное. Я с обеими сталкивался не раз и знаю, как их различать. У графини Оболенской я наблюдал второй вариант. Её подозрения опираются на факты, а не на фантазии. С точки зрения науки — это признак здорового ума, а не больного.
Голубев попробовал зайти иначе.
— Вы в сентябре сего года назначенный на кафедру. Ваша осторожность как нового лица, надо думать, особенно велика?
Намёк был понятен: молод, не оперился, дорожит репутацией, а потому подписался на удобный вывод. Бехтерев слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.
— Господин адвокат, нынешняя кафедра — десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.
В зале смешки прокатились волной. Веригин стукнул ладонью по столу, но мягко, не гневно. И сам спрятал улыбку, прокашлявшись в кулак. Голубев же покраснел.
— У меня более нет вопросов.