Страница 16 из 78
— Извольте удостовериться в подлинности, — и пристав протянул бумагу захлопнувшему рот управляющему.
Тот взял документ. Прочёл, посмотрел на печать, поджал губы.
— Прошу, — выдавил он, наконец, и отступил, давая нам дорогу.
Власть в доме переменилась, смысла упираться не было. И вообще, всё его недовольство выглядело как-то глупо и наигранно.
— Как только перешагнёте порог, ничего не трогайте без пристава, — предупредил нас адвокат.
— Да мы что, чужие в собственном доме? — возмутилась Мотя.
— Так положено, Матрёна Ильинична. Один час потерпите, пожалуйста.
Няня, поджав губы, кивнула.
Пристав вошёл первым. За ним Алексей Митрофанович, готовый всё записывать, затем двое понятых: пожилой дворник и молодая хозяйка соседней мелочной лавки. Оба смотрели по сторонам с неослабевающим жадным интересом.
Мы вошли в числе последних.
В большой гостиной на обоях остались светлые прямоугольники там, где висели картины. Я насчитала шесть. На полу остался пыльный контур ковра. Буфет красного дерева стоял с распахнутыми дверцами совершенно пустой.
— Алексей Митрофанович, записывайте. Гостиная. Матрёна Ильинична, начинайте.
Мотя выпрямилась. Голос у неё дрогнул, но она, справившись с эмоциями, начала перечислять:
— Над диваном висел портрет графини Натальи Михайловны Оболенской работы Маковского, девяностого года. В голубом платье, с жемчугом. Рама золочёная, с лепным углом.
Алексей Митрофанович быстро записывал.
— Слева и справа от него — два малых портрета графа Николая Александровича Оболенского. Кисти того же Маковского. Меньшего размера, в круглых рамах. Во-он на той стене, значица, висели две гравюры по Айвазовскому и один пейзаж Шишкина. На полу лежал ковёр, синий с тёмно-красной каймой, ежели мне память не изменяет, шириной шага в четыре. Буфет был полон. Столовый сервиз из тонкого фарфора на двадцать четыре куверта, гарднеровский, Наталья Михайловна, царствие ей небесное, очень его любила. Служанки каждый день протирали.. Серебряный сервиз: два больших блюда, шесть малых, восемнадцать ложек и столько же вилок. Чайный сервиз отдельный, серебряный, на двенадцать персон.
Она перевела дух, сосредоточенно огляделась ещё раз.
— Вон в том углу стояла большая ваза, такая синяя с золотом, на трёх медных лапах. Высотой.. — Мотя задумалась, — мне вот досюда.
Письмоводитель едва успевал за разошедшейся женщиной.
— Что-то ещё припоминаете?
— Часы. На каминной полке стояли часы с двумя бронзовыми пастушками. Как сейчас помню, как Николай Александрович привёз их из самого Парижу.
Сейчас каминная полка была голой с тонким слоем пыли.
Так мы перешли из гостиной в столовую, оттуда в малую гостиную, затем в библиотеку. Я с каждым помещением всё удивлённее и восхищённее косилась на свою Мотю, которая, как оказалось, обладала удивительной памятью.
В библиотеке отсутствовало почти всё ценное. Полки стояли наполовину пустые. И тут уже заговорила я, память Саши подсказала, каких книг нет:
— Здесь стояли первые тома Брокгауза и Ефрона.. И Соловьёв. Весь комплект: «История России с древнейших времён», двадцать девять томов.
— В протокол.
Кабинет отца оставили на «закуску». Ожидаемо дверь была заперта. Управляющий, мявшийся всю дорогу позади нас, поднял глаза:
— Ключ у Его Сиятельства.
Пётр Ильич повернулся к приставу:
— Вскрываем?
— Согласно определению имею право, — отозвался пристав и Пётр кивнул Макару, который достал из-за голенища тонкий стальной прут.
— Не надо, — остановила я их. Под пристальными взорами спутников подошла к двери, вынула из кармана своего зимнего пальто ключик и вставила в скважину, провернула два раза, створка и отворилась.
Кабинет отца был наполовину пуст.
Большой письменный стол стоял на месте: слишком тяжёлый, и с ним возиться не стали. Книжный шкаф у дальней стены демонстрировал пустые полки. Отцовского кресла на месте не было.
Сейф был закрыт, отворить его Горчаков так и не смог. Я набрала пароль и, распахнув дверь, показала всем пустое нутро.
— Я была здесь осенью и вынесла все бумаги, сейчас они находятся в безопасном месте, — прокомментировала я. Письмоводитель кивнул и записал в свой лист.
— Александра Николаевна, а что находилось в этом сейфе?
Я ответила, тщательно подбирая слова, потому что Пётр Ильич сейчас спрашивал не как друг, а как мой адвокат, которому нужна юридически чистая формулировка для протокола.
— Тридцать листов кредитных билетов и серебряные полтинники, — про конверты я умолчала, сама не знаю, почему.
— Записываю.
Пётр Ильич обошёл кабинет. У окна остановился, наклонился и что-то поднял.
— Алексей Митрофанович, зафиксируйте: на полу у западного окна обнаружен оторванный фрагмент бумажного ярлыка от папки. Цвет кремовый. На лицевой стороне рукописная надпись чернилами: «Покро..». Дальше оторвано. Запишите дословно.
Покровское? Вероятно.
— Приобщаем к протоколу осмотра, — коротко распорядился пристав. — Алексей Митрофанович, в конверт. Конверт надписать, опечатать и приобщу к делу.
— Достаточно, — решил Пётр Ильич, обращаясь к Алексею Митрофановичу. — Идём дальше.
* * *
К двум часам опись всего, что осталось, и того, что исчезло, была завершена. Пристав поставил последнюю подпись, понятые расписались, Алексей Митрофанович аккуратно собрал листы в кожаную папку, переложив их промокательной бумагой.
Пётр Ильич подозвал меня к себе и негромко заговорил:
— Александра Николаевна, неизвестно, кто из прислуги верен Горчакову. Управляющий — точно его человек, и о нём отдельный разговор будет с прокурором. Замки на парадной и чёрном ходе нужно менять немедленно. Надо проверить чердак и подвалы. Поставить людей. Убрать все продукты, заменить воду, глянуть в печные дымоходы. Двор и соседние выходы осмотреть отдельно.
Я понимающе кивнула, а он, помолчав немного, договорил:
— Князь сейчас в положении человека, который проиграл всё в один день. Такие люди иногда совершают глупости. И пусть вы более не в его власти, желание отомстить иной раз куда сильнее здравого смысла и осторожности.
* * *
Уже в санях Мотя села рядом со мной. Выглядела она подавленной, в глазах царила грусть, платок у неё был сбит набок.
— Сашенька. Я всё думаю. Как же быстро они.. за пару ночей-то управились.
— А вот так..
— И что теперь?
— Теперь будем возвращать.
Пётр Ильич удивлённо на меня посмотрел и спросил: