Страница 13 из 78
Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:
— Бьют к всенощной. Идёмте скорее.
Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.
Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.
Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.
Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:
— Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.
Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.
«Благодарю Тебя, — мысленно обратилась я к ней. — За то, что я жива. За всех, кто меня окружает.. И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей..»
Хор на клиросе запел «Величание».
Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.
Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой..
* * *
Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.
Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.
Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.
Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.
— Христос родился, — сказал отец Иоанн.
— Славим Его, — ответила я, повторив за другими.
— С праздником, дочка, — улыбнулся он в седую бороду.
— И вас, батюшка.
* * *
Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.
В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.
Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.
Мы устроились за столом и вкусно поели.
В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:
— Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.
Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:
— Сашенька, ты его звала?
— Нет, — покачала головой я. — Пойду, спрошу, что стряслось.
Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.
— С праздником, Александра Николаевна, — сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.
— И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?
— Благодарю, но уже ел, — вежливо отказался он. — Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца.. и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.
— С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.
— Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, — улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.
— Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.
— Подожду в санях, — он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: — А это, простите, к вашему чаю, — и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.
— Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.
Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.
Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.
Мотя ждала уже одетая:
— Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, — оповестила она меня, открывая двери в сени.
В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам..
Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.
Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.
— Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, — поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.
Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.
В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.
Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.