Художник

– Вот видите, не так это было и сложно, – киваю я, но больше не улыбаюсь. Мой взгляд холоден и уверен, когда я вновь делаю пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются нарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. – У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, – вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?

В глазах Мэлоуна отражается страх – страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу, потерять связь с реальностью. В нем бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.

Наивно.

– Нет. – Скотт нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего, только это их не спасает. – Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом ублюдском мире ничего больше не держит, это единственная моя отдушина…

Лечиться ему нужно вовсе не у меня, и я это понимаю. Равно как и то, что на следующий прием Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленный для него, последний в театральном сезоне.

Надеюсь, когда-нибудь среди пациентов найдется хоть один

настоящий. Живой

. Способный потянуться к той свободе, которую я так хочу им подарить.

– Тогда зачем вы приходите? – Я откидываюсь на спинку кресла и свожу вместе пальцы рук. Смотрю на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта и душу его взглядом. У того нет шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. – У вас есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.

Скотт лишь нервно посмеивается в ответ. Конечно же, он не ждал согласия, он надеялся, что его до последнего будут держать на плаву: точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся зависимости, он выглядит в какой-то мере счастливым. Жалкое зрелище.

Скотт Мэлоун получил от меня именно то, чего ему хотелось больше всего, и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда, даже искусственная.

– Вы правы. – Он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то еще или нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. – Думаю, я справлюсь.

– Вы справитесь. Обязательно.

У Мэлоуна попросту нет выбора.

Скотт был последним пациентом на сегодня, и теперь, когда наша маленькая игра подошла к концу, я собираюсь наконец вернуться домой. Поправляю закрепленный несколькими зажимами галстук, надеваю перчатки и набрасываю на плечи легкий темно-бордовый плащ, оставляя отвратительный белый халат висеть на вешалке в кабинете.

Белый цвет – вовсе и не цвет на самом деле – мне не по душе. Белыми могут быть лишь перчатки.

– Доктор Роудс! – Я слышу знакомый голос уже в фойе, когда выхожу из лифта. – Вы-то мне и нужны. У меня тут пациент по вашему профилю, может, уделите пару минут? Уверен, после знакомства отмахнуться от сеансов будет уже не так просто. А, миссис Гласс?

Рядом с моим коллегой стоит взрослая женщина: карие глаза скрыты за русыми волосами, но я их все-таки вижу. Бледные, подернутые легкой пеленой усталости, они едва ли могут похвастаться блеском. Потухли они уже давно, быть может, десяток лет назад, а может, в день ее рождения. Многие люди рождаются пустыми.

А вот у стоящей неподалеку девочки глаза горят огнем. О, так я ведь ее знаю: видел однажды на другом конце города – наткнулся посреди многолюдной улицы, где она сверкала, словно солнце в ясный летний день. Девчонка пока еще живая, но искры в ее глазах напоминают сияющие на небесах звезды, кажутся пылающими во тьме ночи кострами. Она всего лишь ребенок, но на ее руках следы от иголок – поднимаются от запястья выше, скрываются под рукавами светлой блузки. Мы не знакомы лично, но однажды она назвала меня по имени.

Хочется узнать,

что

она такое. Почувствовать. Показать ей нечто по-настоящему прекрасное.

– Здравствуйте, – с долей удивления говорит девочка. – Почему вы все время в перчатках?

– Аманда, не нужно приставать к незнакомым людям, тебе же не пять лет. – Женщина кладет руку девочке на плечо и жестом велит отойти. Поджимает губы. – Простите ее, пожалуйста, она не всегда способна держать себя в руках, но мы над этим работаем. Доктор Салливан говорил, что вы консультант по ментальному здоровью.

– Да. – Я медленно перевожу взгляд на миссис Гласс и киваю. Догадываюсь, что передо мной мать и дочь, и проблемы, скорее всего, именно у дочери, а мать оказалась в медицинском центре постольку-поскольку. Мой коллега Салливан – детский психотерапевт. Как же сложно оказывается сдержать довольную улыбку. – Вам нужны консультации, миссис Гласс?

– Возможно. – Ее ответы уклончивы, она отводит взгляд. – У меня бывают проблемы с алкоголем, но достаточно редко. Доктор Салливан утверждает, будто их стоит купировать, чтобы…

– Чтобы снизить всякое негативное влияние на вашу дочь, – лучезарно и до жути наигранно улыбается Салливан. Пытается потрепать девочку по имени Аманда по волосам, но та уклоняется и прячется за спиной матери. – Ей нужен покой и здоровая атмосфера в доме, иначе проблема лишь усугубится.

До неприличия яркие серые глаза выделяются на бледном лице. У меня не выходит отвести от девчонки взгляд, когда она украдкой смотрит на меня из-за спины матери. Среди десятков, сотен и даже тысяч глаз я ни разу не встречал

таких

. Помню похожие – в самые последние моменты, у застывших на грани между жизнью и смертью людей, – но и они не идут ни в какое сравнение с

этими.

Я едва слышно выдыхаю. Мне

нужны

эти глаза. Эти искры.

– Думаю, вам стоит прийти ко мне хотя бы на один сеанс, миссис Гласс, – улыбаюсь я, но вовсе не ей. – Если расписание позволит, можете подгадать время: как я понимаю, ваша дочь еще не раз придет к доктору Салливану.

– Отличная идея! – мгновенно оживляется коллега. – Ладно, не смею больше задерживать, доктор Роудс. Миссис Гласс, давайте пройдем к администратору, посмотрим, есть ли у нас хоть одно совпадающее окно.

Они уходят, но девочка еще пару раз оборачивается. Ее губы шевелятся: она бормочет что-то себе под нос, точно так же как и в прошлый раз.