Художник

Отец не понимает каламбура и ни на мгновение не меняется в лице. Я разочарованно вздыхаю и поднимаюсь из-за стола, прихватывая с собой телефон.

– И не вздумай все испортить, Аманда.

Если и есть что-то, в чем я, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы все портить. И я наверняка оправдаю худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

А я – нет. И он сам приложил к этому руку.

Лоуренс

05/1995

You are losing your mind

And it makes you sick a sickened soul

And your world is going under

Like you never existed in this world at all

Combichrist – They

Когда-нибудь родители умолкнут. Со стороны гостиной снова доносится шум: мать кричит и бьет посуду, грохочет мебелью, а вслед за ней повышает голос отец. Но когда-нибудь они замолкнут, я знаю. Крепко сжимаю в руках карандаш и намечаю на бумаге человеческую фигуру: руки, ноги, голову, но толстые линии выглядят грязно и неаккуратно, и я недовольно кусаю нижнюю губу.

Рисование больше не приносит удовольствия. Не помогает успокоиться, не позволяет отвлечься от криков. Еще немного, и родители разойдутся в разные стороны: мать уйдет из дома, как делает всегда, а я останусь один на один с отцом. С этим противным пропитым уродом, которому хочется вонзить карандаш в глаз. Однажды я даже попытался, но что может сделать тринадцатилетний подросток здоровенному амбалу? Рядом с ним я выгляжу просто смешно. Как тонкая фигура с рисунка – только руки у меня еще не переломаны, а шею не пересекает косая линия.

Судя по звукам, отец толкнул в сторону матери диван. Я качаю головой, поднимаюсь с пола и отбрасываю в сторону альбом: нужно смыться из дома раньше, чем кто-нибудь спохватится. Пересидеть в подвале или у соседей – у Симмонсов, кошка которых совсем недавно умерла. Задохнулась, а перед этим показала мне, почему люди так упиваются силой. Я пока еще не того уровня, но кое-что все-таки понял: можно быть слабым и незаметным, но достаточно сообразительным, чтобы другие подчинялись. Слушались и делали ровно то, чего хочется мне.

С родителями такой фокус пока не работает. Но только пока. Осторожно, не создавая лишнего шума, крадусь к входной двери, однако не успеваю пройти всего пару шагов: мать ураганом проносится мимо, а ей вслед летит початая бутылка. Разбивается о голую бетонную стену, пиво стекает по ней вонючим пятном. Таким же уродливым, как десятки других – от алкоголя, крови и блевотины. Наш дом выглядит как клоповник, и оттого свалить отсюда хочется еще сильнее.

Только никуда уже не деться. Раз мать вышла за дверь, значит, отцу понадобится новая груша для битья. И кричать на меня он не станет: знает, что я никогда не отвечу. Шаг, второй, третий, и когда я кладу ладонь на дверную ручку, отец бесцеремонно хватает меня за плечо. Болезненно.

– Куда это ты намылился, Ларри? – спрашивает он, и язык его заплетается. – А ну, давай дуй обратно. Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? Эта потаскушка может валить хоть на все четыре стороны, но ты мой сын, а значит, принадлежишь мне. Ты же понял? Ты не дурачок, Ларри.

Да, я не дурак, поэтому скриплю зубами и напрягаюсь всем телом, но не двигаюсь. Если помолчать минуту-другую, отец может отвлечься, забыть обо мне и приложиться к новой бутылке, а там и задремать. Пьяный, он едва ли способен себя контролировать. И в голове его нет ничего, кроме слепого желания напиться до чертей перед глазами или как следует начистить кому-нибудь морду. И обычно этот кто-то – я, которым мать прикрывается вновь и вновь.

Ребра только-только срослись с прошлого раза, дыхание перестало отзываться болью в груди, а мать снова ушла. Сбежала, потому что знала: отец не пойдет за ней, если ему на пути попадусь я. Она могла бы позвать одного из своих ухажеров на помощь, криками разбудить соседей, чтобы те вызвали полицию. То ли дело я – никогда не кричу, не жалуюсь, только пытаюсь дать отпор. Бесполезно. Я слишком хилый, слишком слабый. И слишком сообразительный. Жаль только, недостаточно, чтобы обставить мать в ее же игре.

А ведь когда-то я думал, что она заботится обо мне, казалось, что ей есть до меня дело. Лет в десять я многое бы отдал за ее яркую улыбку и искрящийся взгляд серых глаз. Теперь и слышать-то о ней не хочется. И рано или поздно мать умолкнет.

– Чего молчишь? – Отец отвешивает мне ощутимый подзатыльник, ерошит спутанные длинные волосы. – Язык проглотил? Где ты шлялся на прошлой неделе, уродец? Мегера Симмонс жаловалась, что ты ошивался у них во дворе, как раз когда у них кошка пропала. А ну, признавайся, твоих рук дело? Только тебе такое могло в голову прийти.

Я молчу. Кошку Симмонсов я видел не так давно, в подвале, когда душил ее. И глаза ее сверкали так ярко, что несколько минут я смотрел на нее как завороженный. У людей видел такой взгляд лишь однажды – это был взгляд матери, яркий и отвратительный одновременно.

Правильный

.

– Ты оглох, Ларри? – рычит отец, замахивается и наотмашь бьет меня по лицу. – Господи, даже родить нормального ребенка не могла, клуша! Толку от такого, как с козла молока. Чего отворачиваешься? Стыдно стало, что придурком родился? А это что за хрень?!

Он хватает меня за запястье и тянет за руку с такой силой, что плечевой сустав сводит нестерпимой болью. Я жмурюсь и шиплю, отступаю, но этим делаю лишь хуже: хватка у отца стальная, при всем желании не выбраться. Как жаль, что карандаш остался в комнате. Глаза отца так близко, но они пустые, подернутые алкогольной дымкой, мутные и неинтересные. Каждый раз, заглядывая в зеркало, я благодарю небеса за то, что родился ни капли не похожим на этого урода.

У меня глаза матери – яркие, искрящиеся, живые, а на запястье красуется свежий ожог.

– Тебе же тринадцать, на тебе все должно заживать как на собаке, – выплевывает отец с отвращением и давит пальцами на вздувшуюся кожу. Пузыри ожога лопаются, но я терплю. Заткнуться, не отсвечивать – этого достаточно, чтобы пьяный урод потерял ко мне интерес хотя бы на несколько минут. – Сигаретами балуешься, небось? Наверняка мамашка приучила, что еще с нее возьмешь.

От его зловонного дыхания подташнивает, хочется отвернуться. Вырвать руку из цепкой хватки, поставить подножку, уронить амбала и опрокинуть на него канистру бензина, а потом поджечь. Точно как я поступил со свалкой за чертой города. Бутылка бензина, которую я стащил в гараже, всего одна спичка, и пламя полыхало до самых небес. Я смотрел на него минут пятнадцать, представляя, как однажды огонь поглотит собой и отца, и мать, и наш гребаный дом, а может, и меня самого тоже.