Художник

– Но я хочу! – Девчонка капризничает и едва не смеется, несмотря на сочащиеся кровью раны и ее унизительное положение. И вместо того чтобы пугаться или кричать, лишь крепче сводит бедра. Ей

нравится

.

Умница.

Небрежно сорвав с шеи галстук, я перетягиваю ей рот и надежно закрепляю импровизированный кляп. Наверняка уголки ее губ тоже прожигает боль, но ведь именно этого она и ждет. И кто я такой, чтобы отказать ей? Полноправный хозяин своего уникального инструмента, и сегодня я в отличном настроении.

Она мычит и тянется руками к цепям, но я останавливаю ее: с ухмылкой качаю головой и по привычке перетягиваю запястья девчонки длинной цепью от ошейника. А ведь синяки на запястьях только-только сошли. Придется потерпеть, дорогая. И надеть браслеты на следующее наше представление.

– Молчание – золото, – выдыхаю я ей на ухо и, скинув пиджак на кресло, прижимаясь грудью к ее спине. Пятна крови не испортят черную рубашку.

Конечно же, она не соглашается, крутит головой, но долго ее сопротивление не продлится. Всего несколько мгновений, но я даю ей насладиться небольшим ощущением контроля.

Представим, что ты можешь мне указывать, дорогая.

Хмыкнув про себя, я с удовольствием провожу пальцами по ранам на плечах, размазывая кровь, и спустя мгновение слизываю ее. Знакомый сладковатый вкус колышет похороненные глубоко внутри воспоминания о нашей первой встрече. Как же девчонка изменилась за эти годы.

Сейчас она

почти

идеальна.

В штанах становится слишком уж тесно, но я, в отличие от девчонки, умею себя контролировать. И себя, и ее. Пока она прогибается в спине и дает мне все больше пространства для маневра, я издевательски-ласково провожу ладонью по ее обнаженному животу, одну за другой расстегиваю пуговицы на джинсах и стягиваю их вниз.

Не верь ни единому движению, дорогая. Ни единому прикосновению.

Но она верит: податливо расслабляет бедра и разводит ноги в стороны, шумно выдыхает, когда пальцами я скольжу по клитору сквозь тонкую и насквозь мокрую ткань белья. О, ты ждешь похвалы, дорогая? Довольно ухмыльнувшись, свободной рукой достаю из кармана брюк два металлических зажима. Поднимаюсь ладонями к ее груди и закрепляю зажимы на затвердевших сосках. Вот теперь я верю твоим крикам, пусть и сквозь кляп. Теперь ты почти умница, дорогая. Почти.

Сегодня особенный день, но девчонка не услышит похвалы, пока я сам этого не захочу.

– А ты думала, я трахну тебя просто так? – усмехаюсь я полушепотом и беру отложенную в сторону плетку. – За плохое поведение нужно платить, а ты далеко не хорошая девочка, дорогая.

Девчонка кивает, ее тело мелко подрагивает, но мы оба знаем, что сотрясает ее вовсе не от страха. От возбуждения. От желания. От затянувшегося ожидания похвалы. До чего же мой инструмент падок на простые слова благодарности, они сводят ее с ума ничуть не хуже плотных зажимов на сосках и двух крюков в районе лопаток.

Напряжение в паху отдает неприятной болью, но плетка лежит в ладони как влитая. Кожаные ремешки опускаются на покрасневшую от натяжения кожу один раз – выбивают из девчонки сдавленный стон; затем второй – срывают приглушенный крик; третий – заставляют ее изгибаться и вертеться, постанывая от боли; четвертый – вынуждают ее содрогнуться от удовольствия. Неужели ты не можешь потерпеть хотя бы пять минут, дорогая? Но она все-таки выбрала идеальное время. Четвертый удар – идеальный для первого оргазма.

Сквозь кляп не разобрать ни слова, но я уверен, что девчонка пытается умолять: «Не останавливайся, Мастер, прошу». Мастер редко останавливается, когда у него в руках подходящий инструмент, и я не исключение.

– Не смей дергаться, дорогая, – произношу я холодно, и она замирает. – И не смей кончать, пока не получишь разрешение.

Крепко зажав плеть между нашими телами, я вновь провожу пальцами по ее животу и запускаю их под нижнее белье. Мокрая и готовая ко всему, девчонка держится из последних сил и, кажется, забывает даже дышать. Старается. Медленно и со вкусом я проникаю внутрь сначала одним пальцем, а потом и вторым, но она держится. Держится, когда движения ускоряются и к первым двум подключается третий. Держится, даже когда я массирую ей клитор большим пальцем, изогнув руку под отвратительно неудобным углом.

Похвально.

Но сдается она быстро: уже на второй минуте сжимает бедра и не дает мне и пальцем пошевелить.

– Кажется, ты забыла, что у меня больше одной руки, – усмехаюсь я и подкручиваю зажим на правом соске. Девчонка мычит что-то в ответ. – Терпи. Выбора у тебя нет. Ты же знаешь правила, правда? Они высечены у тебя на коже десятками шрамов, дорогая, не заставляй меня дарить тебе еще несколько. Я ведь собирался тебя

похвалить

.

Кажется, она с удовольствием закусила бы губу, если бы не кляп. Вместо этого она лишь старается расслабиться, хотя тело ее напоминает скорее до предела натянутую струну, которая вот-вот лопнет и отлетит в сторону. Но еще слишком рано.

Две минуты. Три. Интересно, ты выдержишь четыре? Девчонка явно держится из последних сил, натягивает цепи и сама прижимается ко мне спиной, желая получить хоть толику того жара, о котором наверняка грезит. Потакая ее глупым прихотям, я оставляю ее совсем пустой, чтобы в следующую секунду заполнить целиком – нет, меня она не получит, для этого нужно лучше стараться. Сегодня мой инструмент заслужил лишь плотно сжатый кулак.

Ты всегда хотела больше, дорогая. Считай, твое желание сбылось.

Однако она лишь прикусывает галстук и закатывает глаза, но не кончает. Двадцать секунд, десять, пять.

Четыре

. Девчонка все-таки продержалась четыре минуты.

– Кончай, – приказываю я, и она мгновенно содрогается всем телом и протяжно стонет. – Умница.

Одно слово, и за одной волной оргазма подступает вторая. В глазах девчонки плещутся океаны безграничного удовольствия и приятной боли, она смотрит на меня с таким восхищением, будто по щелчку пальцев я исполнил главную мечту всей ее жизни. Но мы ведь оба знаем, что нет. Пока нет.

Но ей достаточно и этого: она безвольно повисает на цепях и тяжело дышит, не пытается шевелиться и ждет, когда ей разрешат спуститься, точно так же, как мгновением ранее разрешили кончить.

– Ты сегодня такой ласковый, Мастер, – хрипло мурлыкает она, едва я снимаю ее с крюков и развязываю промокший галстук. – Я была настоящей умницей?