Художник

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки старых конструкций и скопившаяся за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, я понимаю, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, замечаю, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз меня тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи – меня выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за долгую жизнь я оказался в подобной ситуации. Не знаю, где нахожусь и как сюда попал: в голове туман, и соображать выходит с трудом, мне будто вкололи лошадиную дозу седативных, а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь – из-за нее слышится приглушенная фортепианная музыка, – и сбежать наверняка не получится.

Стоило бы позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Кажется, я попался в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но пока безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает жертв, но способ убийства остается неизменным: грудные клетки жертв вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветы паучьей лилии».

– Когда-то, листая новостную ленту от скуки, я наткнулся на это интервью. В тот момент и не понял даже, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось

глупым

.

Дрожь волнами расходится по телу. Нет, я не мог попасть в руки преступника. Уж точно не я, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю сознательную жизнь я посвятил тому, чтобы стать идеальным – встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на меня тень. Чем я мог заинтересовать преступника? Я же не слабая характером Эвелин, которая наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Я

нормальный

человек. Я

особенный

.

С такими, как я, не происходит подобных казусов.

Паника накрывает с головой. Хотя конечности слушаются с трудом, я брожу по явно подвальному помещению, пытаясь освободить руки, и несколько раз останавливаюсь около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги: звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея: ворваться туда и сбить преступников – или все-таки

преступника?

– с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Но куда? Понятия не имею, найду ли я выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Но я же достаточно богат, чтобы просто откупиться. У меня получится: все в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то я обладаю должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей меня твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают

все.

Я почти успокаиваюсь, пусть это и напускное, и прислоняюсь спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец открывается.

– И как тебе в студии, отец? – Аманда широко улыбается. В ее глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает саму себя лет в семнадцать: всему виной длинная мешковатая толстовка и видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка кричит, что Аманда

тогда

и Аманда

сейчас

– совершенно разные люди.

Удивительно, как я не замечал этого раньше. Но если это всего лишь дочь, то бояться нечего. Она ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок – впрочем, теперь-то я понимаю: правильнее называть его Роудс.

Сама мысль о том, что Аманда бросилась в объятия убийцы матери и превратилась в его подстилку, вызывает отвращение. Я презрительно кривлю губы. Сумасшедшая извращенная девка.

– Что ты здесь делаешь, Аманда? – Голос звучит строго, словно я собираюсь отчитать ее за дурное поведение. Пожалуй, это последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, я все-таки ошибся.

– Ты не можешь быть таким идиотом. – Она вышагивает вокруг, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В ее ладонях блестит нож. – Уверена, что ты все понимаешь. Это студия, я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От ее смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и потолка, он почти оглушает. Надежда, что еще теплилась где-то глубоко в душе, угасает окончательно. Моя дочь безнадежна.

Нет. Это чудовище –

монстр

– не может быть моей дочерью.

– Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почем зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на меня, вскинув брови. Я слышу теперь уже тихие смешки и не понимаю, отчего она продолжает улыбаться. Словно ее веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что я сильнее и справлюсь с ней, даже связанный?

– Ты не достоин руки Мастера, – спокойно говорит она. – Только моей.

Для такой, как она, многовато чести. Я бросаюсь вперед и пытаюсь сбить дочь с ног, но она уходит от удара легким, почти танцевальным шагом. Или это я сам двигаюсь медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

– Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком. – Голос Аманды звучит иначе: холодно, с явной злостью. Она подходит ко мне со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. – Ты у меня в гостях все-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно я стараюсь схватиться за кровоточащую рану, но не могу. Скулю от боли, стоит только почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падаю на колени – точно так же, как в своем жутком сне.

Пусть все это тоже окажется сном.