Призыватель шторма

— Иногда. А это лагерь Фишера, и я пользовался его тоннелями, поэтому он имел право ненадолго меня задержать. Правда, соглашения Тьера-Фрайс требуют обращаться с нами более-менее по-человечески. Но потом я убил Шепчущего на его территории, так что теперь он обязан передать меня дальше.

— Откуда он узнал? — спрашиваю я, думая, не видел ли нас кто-нибудь.

— Я сам рассказал ему, пока ты спала.

Разумеется. Я даже не удивлена. Рук лгал мне снова и снова, но собственному кодексу всегда следовал. Тайны и принципиальность уживаются в нём в равных долях.

Несколько минут мы молча едим.

— Для чего вы используете тоннели? — наконец спрашиваю я.

— Обычно через них добывают еду и припасы для станционных лагерей.

— То есть воруют их в городе?

Он мрачно улыбается.

— Да.

— Почему вы не хотите, чтобы мы знали о вашем существовании?

— Если Щит предпочитает скрывать нас от вас, мы не видим причин просвещать вас сами. Да и нам безопаснее, пока вы не знаете, что мы здесь.

От этих слов желудок неожиданно сводит. Я откладываю еду и решаю сменить тему.

— Что у вас с Фишером? Почему вы так друг друга не любите?

Рук замолкает, глядя на свои ноги.

— Мама была совсем молодой, когда родила его. Отец Фишера ушёл, когда тот был младенцем, бросив их вдвоём в суровом мире. Через пару лет мама встретила моего отца, и он влюбился в неё мгновенно. До сих пор утверждает, что это была любовь с первого взгляда. — Рук улыбается, взгляд становится далёким.

— Но отец много работал, помогал создавать Завесу и часто отсутствовал. Скажем так: мы с Фишером постоянно соревновались за его внимание и одобрение, и это вбило между нами клин. Ну и я иногда был мелким засранцем.

— Ты был ребёнком. Хотеть любви отца — нормально.

— Да, наверное. Я очень люблю отца. Он для меня всё, но недостатки есть и у него.

— А у Кал к тебе какие претензии?

Он пожимает плечами.

— В основном просто верна Фишеру.

— Хм. Это почти… мило?

Он улыбается и закатывает глаза.

— Почти.

— А мама?

Его лицо смягчается, губы изгибаются в искренней улыбке. Я вспоминаю историю, которую он рассказал, когда я зашивала его бок: про фонарик, который мама дала ему, чтобы он не боялся темноты. — Она свирепая и отчаянно нас защищает. За любого из нас умерла бы не задумываясь. Нам всем очень повезло с ней.

В груди болезненно колет. Не от зависти — я рада, что у него это есть. Каждый заслуживает так любить свою семью. Но всё равно невольно думаю, каково было бы расти в таком доме.

— Похоже на то.

Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Пока меня не было, я ужасно по ним скучал. Было тяжело.

— Уверена.

— Благодаря тебе было легче. — В его лице нет ни тени притворства, и какая-то надеждой наполненная часть меня верит: он абсолютно серьёзен.

Я не знаю, что ответить, поэтому отвожу взгляд, беру поднос и ставлю его на стол у стены.

Вопросов ещё полно, но время заканчивается: возвращается Коул и говорит, что пора выдвигаться.

Вскоре нас с Руком ведут к краю лагеря между Каллиопой и Фишером. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить увиденное. У ворот стоит что-то вроде джипа: огромные прочные колёса, брезентовая крыша на толстых дугах. Сзади закреплена большая солнечная панель и устройство, похожее на аккумулятор.

— Любящий папочка прислал, — говорит Каллиопа. — Видимо, не терпится тебя увидеть.

Рук отвечает ворчанием, пока мы проходим через ворота и направляемся к машине. Водитель сидит, положив руку на край открытого окна.

— Добрый день! — говорит он. — Прекрасный денёк, чтобы пересечь Завесу!

Он примерно на десять лет старше меня, с медово-русыми волосами и карими глазами. И ещё у него акцент, которого я никогда прежде не слышала: мягкий, певучий, а концы слов будто обрываются, словно ему лень договаривать их до конца.

— Я Перси, — представляется он с улыбкой. — Добро пожаловать на борт.

Рук открывает заднюю дверь и приглашает меня жестом. — После вас.

Когда Фишер распахивает переднюю пассажирскую дверь, Рук резко спрашивает: — Ты что делаешь?

Старший брат бросает злой взгляд на заднее сиденье. — Благодаря твоему маленькому спектаклю меня тоже вызвали к верховному командиру.

К Фишеру подходит Август, и они тихо обмениваются несколькими фразами. Всего я не слышу, но, похоже, Фишер отдаёт распоряжения на время своего отсутствия. Я забираюсь назад и как раз пересаживаюсь дальше, когда противоположная дверь открывается и появляется Каллиопа.

Она хмуро смотрит на меня и садится, оставляя мне место посередине. Рук забирается следом, замечает её, на секунду замирает и с силой захлопывает дверь.

— Пару дней друг без друга не выдержите? — невозмутимо спрашивает он.

Каллиопа закатывает глаза, а Фишер снова бросает через плечо грязный взгляд.

— Может, мы все просто заткнёмся нахрен на всю дорогу?

— А где тогда удовольствие? — спрашивает Перси. Сначала мне кажется, что он совершенно не замечает напряжения в джипе, но потом оглядывается и подмигивает мне. Значит, прекрасно всё понимает. Кажется, он мне нравится.

Все смотрят на него с раздражением, а Перси включает передачу. Несколько раз сигналит и разворачивает машину.

— А с ней что? — спрашивает Фишер, указывая на меня.

— А что с ней? — отвечает Рук.

— Ей нужно завязать глаза.

Рук шумно выдыхает. — Это обязательно?

Фишер поднимает бровь. — Ты знаешь правила. Она чужая. Как, по-твоему, отреагирует верховный командир, если узнает, что ты показал ей дорогу в Облачный Шпиль?

Рук открывает рот, явно собираясь спорить.

— Всё нормально, — говорю я. — Завяжите мне глаза.

— Поэт, тебе не обязательно соглашаться, — говорит Рук.

Я качаю головой. — Делай. Всё лучше, чем снова получить по голове.

Я сердито смотрю на Каллиопу. Она усмехается и, очевидно, ничуть не сожалеет о случившемся.

Перси останавливает машину и с сомнением косится на меня, затем открывает отсек в передней панели. Достаёт полоску чёрной ткани и передаёт Руку.

— Давай, — говорю я.

Он явно не хочет, но я поворачиваюсь удобнее, и Рук закрывает мне глаза тканью, осторожно завязывая узел на затылке. Я чувствую почти призрачное тепло его дыхания у самого уха, когда он тихо говорит: — Прости.