Страница 22 из 82
– Мам, может, не надо? – осторожно говорю я. – Отдохнула бы. Вчера поздно пришла. Хочешь, я тебе помогу?
– Позже отосплюсь, – отрезает она. – Не мешай, Лиз. Лучшая помощь – не крутиться у меня под ногами.
Я понимаю, что сейчас лучше отступить. Проскальзываю в свою комнату, закрываю дверь и падаю на кровать.
Багира сидит на подоконнике, ощетинившись, с расширенными жёлтыми глазами. Она выглядит так, будто пережила землетрясение – шерсть дыбом, хвост трубой, уши прижаты. Бедная кошка, она тоже не понимает, что происходит.
– Иди ко мне, – зову я, протягивая руку.
Багира спрыгивает с подоконника, подходит к кровати, но не ложится, как обычно, а садится рядом и смотрит на меня с укором. Будто я виновата в том, что в доме всё верх дном.
– Знаю, знаю, – вздыхаю я, – мама сошла с ума. Но это не навсегда.
Багира фыркает – не верит.
Я провожу в комнате часа три, пока за дверью гремят тазы, швабры, кастрюли. Мама что-то переставляет, оттирает, шуршит пакетами. Я слышу, как она ругается с пылесосом, который зажевал шнур. Как переставляет книги с полки на полку, перетирая каждую. Как звонит Татьяне и быстро, резко говорит: «Не могу сейчас, уборка».
Татьяна, кажется, что-то спрашивает, но мама бросает трубку.
К вечеру активность стихает. Я выглядываю из комнаты – в коридоре чисто, окна блестят, пол натёрт до зеркального состояния. Шторы ещё мокрые, висят в ванной. Диван так и не переставлен, надеюсь, мама передумала.
Она сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в окно. Вид у неё уставший, но удовлетворённый.
Я решаю, что момент настал. Сажусь напротив, смотрю на маму, подбирая слова.
– Мам, можно тебя спросить?
– Спрашивай, – говорит она, не глядя на меня.
– Ты говорила, что папа Максима целовал другую на твоих глазах. А что было до этого? Может быть, он что-то увидел? Или кто-то ему сказал что-то? Не мог же он просто так взять и поцеловать чужую девушку, если любил тебя.
Мама медленно поднимает на меня глаза, в которых вспыхивает огонь. Я боюсь, потому что уже знаю, что за этим последует. Эх, говорила же Максиму, что ничего не получится.
– Это тебя Максим надоумил? – её голос звучит тихо, но в нём слышится металл. – Значит, его отец что-то напридумывал, чтобы себя оправдать?
– Нет, мам, он ничего не придумывал, – пытаюсь я сгладить. – Я просто подумала…
– Ты просто подумала, что если он целовал другую, значит у него была причина? – перебивает она. – Да? Он был вынужден. Его заставили. Пистолет у виска держали?
– Я не говорю, что вынужден, – я чувствую, как разговор уходит в опасную сторону, но остановиться не могу. – Просто, если вы собирались пожениться, как ты говорила, то не могло быть, чтобы он просто так взял и бросил тебя. Тем более, Сергей Юрьевич собирался тем вечером сделать тебе предложение, кольцо купил…
Мама замирает. Я понимаю, что сказала лишнее.
– Откуда ты знаешь про предложение? – спрашивает она, и её голос становится совсем ледяным.
– Максим рассказал, – признаюсь я. – Ему сказал партнёр его отца. Он был в ресторане, видел всё. И он сказал, что Сергей Юрьевич действительно хотел жениться на тебе. А потом что-то пошло не так.
– Что-то пошло не так, – медленно повторяет мама. – То есть он мне изменил – это «что-то пошло не так»?
– Мы не знаем, изменил он или нет, – я набираюсь смелости, – потому что он поцеловал ту девушку на твоих глазах. Это не тайная измена. Это публичный поступок. Он хотел, чтобы ты увидела.
Мама молчит. Я вижу, как её пальцы сжимают кружку с чаем.
– И что ты хочешь сказать? – наконец выдыхает она.
– Я хочу сказать, что, может быть, он хотел тебя наказать. За что-то, что увидел, подумал или ему наговорили про тебя. Может, ты спросишь, наконец, у него, почему он тогда целовался с другой у тебя на глазах?
– Я не собираюсь ничего у него спрашивать, – мама встаёт, и кружка с грохотом ударяется о стол. – Всё, что нужно было знать, я узнала тогда. И не надо мне тут рассказывать про его чувства и намерения. Я лишь боюсь, что твой Максим окажется таким. Поэтому хочу уберечь тебя от разочарования и боли.
– Максим не такой! – я тоже встаю, и голос срывается на крик. – Он хороший, он любит меня, он никогда не предаст!
– Ты такая же наивная дурочка, какой была я в девятнадцать лет, – мама смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой, глупой, никчёмной. – Я тоже думала, что меня любят и никогда не предадут.
Она выходит из кухни, а я остаюсь стоять, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Багира, которая всё это время сидела в коридоре и наблюдала за нами, подходит ко мне, трётся о ноги, мурлычет. Но её мурлыканье не утешает.
Я слышу, как мама закрывается в своей спальне. Как щёлкает замок – она никогда не запирала дверь, даже когда мы ссорились. Значит, сейчас всё серьёзно.
Я возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. Утренняя тяжесть сменилась пустотой. Такой большой, что я боюсь в неё провалиться.
Мы пытались – и снова ничего не вышло. Родители ненавидят друг друга. Максим и я между ними как заложники. И я не знаю, как нам выбраться из этой ловушки.
Багира запрыгивает на кровать, ложится на мою грудь и начинает громко мурлыкать. Я глажу её и думаю о том, что сегодняшний разговор ничего не дал. Мама не услышала меня. Она даже не захотела слышать.
А я, кажется, начинаю понимать, почему они с Сергеем так и не помирились тридцать лет назад. Потому что они оба одинаковые – гордые, упрямые, не умеют просить прощения и не умеют прощать.
Но мы с Максом другие. Мы умеем.
Вопрос только: хватит ли этого, чтобы пробить стену их ненависти?