Страница 70 из 89
Василий подвёл сестру к самолёту, и она, попросив разрешения, поднялась на крыло, не ойкая, не пугаясь, а спокойно, деловито, и заглянула в кабину, в тесноту приборов, стрелок, рычагов, и долго смотрела, что-то прикидывая про себя, а Василий рядом объяснял, что к чему. И Сталин, глядя, как дочь его сосредоточенно вникает в эту сложную, серьёзную машину, подумал, что, пожалуй, быть ей лётчицей. Раз так смотрит — быть.
Потом отогревались в лётной столовой, простой, дощатой, с запахом щей и махорки, пили горячий чай, и Василий рассказывал лётные байки, а Светлана расспрашивала дельно, и Сталин прихлёбывал чай и смотрел на детей, и было ему тепло и покойно. За окном на белом поле шла своя жизнь, взлетали, садились, гудели моторы, а тут, в тепле, сидели трое, отец с сыном и дочерью, и всем было хорошо и просто, как бывает среди своих.
Уезжали под вечер, когда солнце склонилось и снег из белого стал синим. Василий проводил их до машины, обнял отца, стиснул на прощанье сестру, велел ей крепко подумать и, если решит, — идти до конца, не отступать, потому что небо половинчатых не любит. Стоял, махал вслед.
Обратно ехали в сумерках. Светлана была задумчивая, тихая, глядела в окно на синие снега, на редкие огни в темнеющих деревнях, и о чём-то своём думала, не мечтала уже, а именно думала, взвешивала, решала. И Сталин её не тревожил, не лез с расспросами, давал додумать. Пусть решит сама. Она уже не маленькая, ей и решать.
— Ну что, — спросил он наконец, когда уже подъезжали. — Надумала?
— Надумала, — сказала Светлана твёрдо, и он по голосу понял, что и вправду надумала, крепко. — Пойду в лётчицы, папа. Если благословишь.
Сталин помолчал, глядя на дочь — на её серьёзное, решившееся лицо, на упрямые отцовские брови.
— Благословлю, — сказал он. — Раз твёрдо решила — благословлю. Только учись как следует, крепко. Лётчику вполсилы нельзя. И помни, что сама выбрала, — значит, и тянуть до конца самой, без поблажек на то, что дочь. Поблажек не будет.
— Не надо мне поблажек, — сказала Светлана.
— Знаю, что не надо, — сказал Сталин. — На то и благословляю.
И доехали они молча, и молчание это было хорошее, полное, — молчание отца и взрослой дочери, которые поняли друг друга и которым оттого не нужно больше слов.