Страница 68 из 89
И он сел у детской кроватки, на низкий стул, большой, грузный, неловкий на этом маленьком стульчике, и стал рассказывать — тихо, неспешно — старую грузинскую сказку из своего далёкого детства, которую и сам почти забыл, а вот, оказалось, помнил, вспомнил, едва начал. Про бедного пастуха, у которого не было ничего, кроме дудочки да отары чужих овец, и про жадного, хитрого царя, который позавидовал пастуховой песне и захотел её отобрать, потому что царю всё мало, всё хочется забрать себе, даже чужую песню. Как царь звал пастуха во дворец, и сулил ему золото, и грозил темницей, а пастух знай себе играл на дудочке, потому что песню нельзя ни купить, ни отнять, она либо есть в человеке, либо нет. И вышло всё по справедливости, как выходит только в сказках, да ещё, может, изредка в жизни.
Он вёл рассказ негромко, ровно, и голос его, обычно жёсткий, отрывистый, стал в этой комнатке мягче, тише, будто и сам рассказчик на время сделался тем далёким мальчишкой, что слушал когда-то эту сказку в горах, в дымной сакле, от своей матери. И Галя слушала, слушала, не сводя с деда сонных глаз, и веки у неё всё тяжелели, опускались, она их подымала усилием, снова опускались, — и на середине, так и не узнав, чем кончилось у пастуха с царём, она уснула, тихо, сразу, отпустив наконец себя, как засыпают набегавшиеся, переполненные долгим счастливым днём дети.
Сталин замолчал на полуслове. Посидел ещё немного у спящей внучки, глядя на неё, на её раскрасневшееся во сне лицо, на кулачок, подложенный под щёку. Потом осторожно, чтоб не скрипнуть стулом, поднялся, поправил ей сползшее одеяло, погасил лампу и тихо, на цыпочках, как ходят большие грузные люди в детской, вышел.
Внизу Яков с Юлей сидели у остывающего самовара, разговаривали вполголоса, чтоб не потревожить уснувший дом. Увидев его на лестнице, подвинулись, освобождая место, налили ему свежего чаю в стакан. Он сел к ним, обхватил стакан ладонями.
— Уснула, — сказал он. — На пастухе и уснула, до царя не дотянула.
Юля тихо засмеялась. И они сидели втроём допоздна, в тёплом натопленном доме, за неспешным тихим разговором ни о чём и обо всём, и самовар остывал, и его подогревали снова, и за тёмными окнами беззвучно падал крупный снег, заваливая сад, дорожки, крышу, весь мир вокруг, — а в доме было тепло, и горела лампа, и было им покойно и хорошо, как бывает хорошо, когда все свои наконец в сборе, все живы, все здоровы, спит наверху внучка, и никуда не надо спешить, и завтра — воскресенье, и снова целый день все вместе.