Страница 54 из 89
И вот это последнее и смутило Молотова больше всего. Потому что сам он этим даром не обладал вовсе и втайне, глубоко, всю жизнь ему завидовал. Его, Молотова, уважали, боялись, ценили, но не любили, не тянулись к нему, не оттаивали при нём, а, напротив, подбирались и застёгивались. Он привык к этому, смирился, считал даже, что так и надо, что начальника не любить должны, а слушаться. А тут увидел человека, которого и слушались, и любили разом, и это соединение, невозможное для него самого, поразило его и заставило впервые взглянуть на парня не как на навязанную обузу, а как на что-то, чего он, Молотов, при всём своём уме и опыте, не умел.
— Ну, как ваш крестник? — спросил его хозяин при случае, будто вскользь, но Молотов знал, что не вскользь, что ждёт хозяин этого разговора и слову его поверит, как никто.
Молотов помолчал, взвешивая, потому что привык взвешивать всякое слово, а это — особенно.
— Работник, — сказал он наконец, и в устах его, скупого на похвалу, это было много. — Ты, пожалуй, не ошибся. Работник настоящий. Не хватает с неба звёзд, зато и не роняет ничего. Основательный. И, что важно, — не гнилой. Не ловчит, не подсиживает, не выслуживается. Прямой.
— А обаяние? — прищурился хозяин, знавший, видно, эту сторону дела. — Люди-то к нему как?
— Тянутся, — признал Молотов, и в голосе его была нотка, которую хозяин, чуткий на такое, уловил, — нотка не то зависти, не то удивления. — Тянутся к нему люди, Коба. Само собой тянутся. Аппарат мой, сухари мои, — и те оттаяли. Такого я, признаться, давно не видал.
— Вот! — сказал хозяин, и в глазах его блеснуло удовольствие. — Вот это-то и дорого, Вячеслав. Работать — многие умеют. А чтоб за тобой шли, чтоб любили, — этому не выучишь, это от бога. Строгостью да умом страну удержишь, а вести — нет. Вести за собой можно только того, кого любят. Понял ты меня?
— Понял, — сказал Молотов. И, помолчав, прибавил честно, потому что был человек честный, хоть и сухой: — Только смотри, Коба. Кого любят — тому и прощают многое. И он это чует и привыкает, что прощается. А привыкнет — разбалуется. Такого в строгости держать надо, вдвойне, чтоб не размяк от всеобщей-то любви.
— В строгости и держи, — согласился хозяин. — На то я его тебе и отдал, сухарю. Ты его любить не станешь, ты его выучишь. А любить его и без нас есть кому.
И оба усмехнулись, и на том разговор кончился.
А парень остался у Молотова, и Молотов держал его строго, как обещал, и гонял, и придирался, и не хвалил почти никогда, — но уже не с прежней неприязнью, а с той ворчливой, скрытой заботой, с какой старый мастер обтёсывает подмастерье, в котором чует толк. И сам себе в этой заботе не признавался, и виду не подавал, а всё же нет-нет да и ловил себя на том, что нравится ему этот спокойный, крепкий, тёплый парень, и что, пожалуй, прав был Коба, и что, может статься, и вправду вот из таких, а не из гладких, и растят тех, кому не страшно оставить дело.