Страница 47 из 89
И Гриценко глядел на него и думал: вот она, серёдка. По букве виновен, состоял в антисоветской организации, готовился идти на Москву. По совести чист: ребёнок был, отошёл сам, двадцать лет живёт смирно, детей растит, машины чинит. Пусти его под нож по букве, загубишь невинного, отца, работника. Прости по совести — а вдруг ошибся, вдруг он ловчее прочих и всё это разыграл?
Долго он с ним сидел. Расспрашивал, проверял, поднимал старые дела, говорил с теми, кто знал его. И вышло, что не врёт: отошёл, честен, чист. И Гриценко его амнистировал, дал бумагу, и механик взял её, поглядел, и вдруг сказал, глухо:
— Спасибо. Я ведь думал — всё. Думал, за то, что мальчишкой дурил, теперь и пропаду. А оно вон как. По совести, значит, у вас.
— По совести, — сказал Гриценко. — Стараемся, чтоб по ней.
И, отпустив его, долго ещё сидел, и было ему хорошо и тяжело разом: хорошо, что не загубил, а тяжело оттого, что сколько их ещё, таких, пройдёт через его стол, и в скольких он не разберётся так же ясно, и скольких, может, всё-таки не так рассудит.
Однажды вечером, устав от бумаг, он вышел на ту широкую русскую улицу и долго ходил по ней, и глядел на полустёртые вывески, на купол собора, тёмный на закатном небе, на стариков, сидевших у дверей. И думал о том, что вот пришли они сюда с войной, взяли эту землю силой, подняли свой флаг, — а вышло не завоевание, вышло что-то другое, чему он не знал названия. Вышло возвращение. Будто не они пришли, а земля эта, отбившаяся когда-то, потерявшаяся, сама вернулась домой, и русский этот город, простоявший сорок лет на чужбине, снова стал русским, и старики, боявшиеся красного флага, отходили под ним понемногу и начинали жить.
К зиме, как и велено было, всё было ясно. Кто наш — тот наш, с бумагой, с гражданством, с работой. Кто не наш — того не стало, выслали или судили. Над управой висел красный флаг, привыкли уже, не дивились. По улицам ходили китайцы и русские вперемешку, и над всеми был один закон, советский, и одна власть, советская, и было это уже не чужое, занятое, а своё, обжитое.
А ещё дальше на юг, у самого тёплого моря, вставал из ремонта, из запустения, в котором держали его японцы, старый русский порт — Порт-Артур. Туда уже шли наши корабли, туда завозили пушки, ставили батареи, чинили молы. Порт оживал, поворачивался лицом к морю, к тому морю, что не замерзало зимой, и на мачтах его подымался флаг, сорок лет как не виданный тут, — не японский, не китайский, а наш. И Гриценко, когда доводилось ему бывать там, глядел на этот флаг над тёплой водой и думал, что вот ведь как повернулось: обошли они всю землю кругом, через войну, через кровь, через чужие горы, а пришли, выходит, к своему же порогу, к тому самому, от которого сорок лет назад отцы их и деды уходили битыми. Круг замкнулся. И замкнулся не как-нибудь, а победой.