Передел мира

— Подумайте сами, — продолжал он, не повышая голоса, тем ровным, рассудительным тоном, каким говорят об очевидном. — Сил у вас на том корейском юге — горстка, что успели с моря высадить. А надо мной, над этой горсткой, стоит вся моя армия, та самая, что прошла Хинган и не заметила. Захоти я — и не будет там завтра никакого юга, и присутствия вашего не будет, и говорить станет не о чем. Я не хочу. Мне ссориться с вами нынче не с руки, да и вам со мной тоже. Так давайте по-хорошему: вы остаётесь на юге Кореи, а я становлюсь на Хоккайдо. Баш на баш. И оба при своём.

В комнате стало тихо. Гарриман понял всё, и хозяин видел, что понял: за вежливым этим предложением стоит простой и голый расчёт, а альтернатива размену — не удержать корейский юг вовсе, потерять и его, и лицо. Торговаться тут было нечем. Козырь, с которым он летел через океан, оказался бит ещё на подлёте, и теперь ему просто и ясно показывали счёт.

Он держался ещё сколько-то, для порядка, для тех, кто послал. Говорил, что должен снестись со своими, что не уполномочен решать такое сам, что это большой вопрос. Хозяин не спорил, кивал, соглашался: снеситесь, конечно, дело серьёзное, спешить некуда. Он знал, что снесётся гость со своими и что свои, посчитав то же, что посчитал он сам, велят соглашаться, потому что удержать малое, отдав ещё меньшее, выходило в их же арифметике выгоднее, чем упереться и потерять всё.

Так и вышло. Погодя, не сразу, с оговорками и с кислой миной, но заокеанский на размен пошёл.

И чтоб не расходиться совсем уж в обиде, хозяин под конец кинул ему подачку, мелкую, но с виду щедрую.

— А японских пленных, что у нас, — сказал он, смягчаясь, — берите себе, коли хотите. Сотни тысяч. Кормить, лечить, домой развозить — забота накладная и неблагодарная. Заберите эту заботу, а мы скажем всем, что доля вам вышла честная, союзная.

Он предлагал обузу под видом дара, и гость, человек тёртый, понимал, что ему суют пустое. Но подано было так, что отказаться значило признать себя вовсе обойдённым, а взять — хоть чем-то прикрыть перед своими то, что уезжает он с чужого острова в кармане у русского.

Гарриман подумал и взял.

— Это великодушно, — сказал он, и на лицо его вернулась улыбка, только теперь в ней было чуть меньше уверенности и куда больше усталости.

Они расстались почти друзьями. Проводили гостя с тем же почётом, с каким встречали, и он улетел за океан, увозя обузу, названную долей, свою уступку на Хоккайдо и то смутное, неприятное чувство, что остаётся, когда приедешь с козырем на руках, а встанешь из-за стола, не поняв толком, как и когда этот козырь у тебя отобрали.

Хозяин остался один.

А ещё через несколько дней ему доложили, как всё кончилось — по-настоящему, окончательно, на бумаге.

Кончилось не в Маньчжурии, где ложился в землю русский солдат, не в горах, не в болотах, не под харбинскими мостами. Кончилось далеко от всего этого, на чистой воде, на палубе огромного чужого линкора, вставшего в далёкой чужой бухте. Туда, на этот линкор, привезли японцев подписывать капитуляцию, и там, на чужой стали, под чужим флагом, распоряжался чужой генерал, победитель, хозяин праздника. Он и принимал капитуляцию, он и стоял в центре, при фотографах, при кинокамерах, на виду у всего мира, который завтра увидит эту палубу в газетах и запомнит: вот кто победил Японию.

А среди прочих, сбоку, в общем ряду союзных представителей, ставил свою подпись и наш человек. Одну подпись из многих. Скромную строчку в чужом торжестве.

Хозяин выслушал доклад спокойно, не переменившись в лице, и, когда докладывавший кончил, помолчал, а потом сказал негромко, будто про себя:

— Значит, воевали мы, а расписался за нас весь свет.

Он не жаловался. Он просто отметил это, как отмечают уже понятое наперёд. Землю взяли своим сапогом, армию разбили своими руками, кровь пролили свою — а картинку, гром, ту минуту, что войдёт в учебники, забрал себе тот, кто пришёл к готовому. Заокеанский уступил ему целый остров, увёз вместо добычи обузу, но главное, чего у него было не отнять, он взял: взял себе саму эту минуту. Землю — нам. А славу — ему.

И хозяин, поняв это давно и до конца, не стал ни огорчаться, ни спорить. Слава была ему без надобности. Пусть её. Слава — вещь громкая, но лёгкая, её ветром носит. А он привык брать вещи потяжелее — землю, острова, людей, всё то, что лежит и стоит и никуда не денется, покуда на нём его солдат. Пусть тот, за океаном, красуется на своей палубе. Ему, хозяину, досталось Хоккайдо, Курилы, почти вся Корея, половина мира. А палубу пусть забирает. Палуба лёгкая.

Только всё это ещё держать, устало подумал он. Взять — взяли, а держать придётся долго, и держать не ему уже, а тем, кто после. Он-то своё почти отходил.

Он взял со стола очередную бумагу и стал читать. Работы было много, и меньше её не становилось, и уже не станет — до самого конца.