Страница 54 из 84
– Любомир Осипович, Легион – имя диавола. Куда ни глянь, дьявол всегда будет между нами, ибо половина человечества, в той или иной степени, одержима грехом блудодеяния. Мужеложцы и лесбиянки первые слуги его, но из них получаются самые способные шпионы для дела Святого ордена. Вот и старались доподлинно разузнать подноготную юнкера. Глупость, конечно, сотворили, ну так чего же теперь волосы на голове рвать?
– Волосы рвать не надо, отец Пафнутий, надо лишь не забывать и при вашем-то ремесле вспоминать хоть иногда, в чем состоит нравственный императив добра. Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Дьявол, поступая с другими, как с бессловесным скотом, требует к себе относиться, как к Богу. Являясь сущностью бессмертной, он возомнил себя во всем равным ему. К нему он неустанно ревнует людей. Смириться перед Господом ему мешает непомерная гордыня. Вот почему смирение – первая добродетель воина Святого ордена.
– Воистину сказал!
– А то-о! Так что давайте, готовьте на выписку пациента. Я его здесь жду и уйду только вместе с ним…
Утро. Дом графов Тобольских-Стрешневых
П
осле допроса с пристрастием Сергей, за руки цепью прикованный к потолочному кольцу, чувствовал себя как мешок с костями, мощной силой двух уродов в подрясниках и фартуках швыряемый туда-сюда… Именно уродов, по сути своей в большей мере моральных. Потому как оба здоровенных амбала особо вопросов не задавали, всё больше хекали от натуги, мочаля кулаки об него. Вопросы задавал худой козлина со взглядом подпольного садиста. Задавал их в периоды выплеска ведра холодной воды на изгвазданное тело.
Рязанцев чувствовал, что сдает, что слабеет сердце… От избиения руками и ногами следователь, теперь уже непосредственно сам, перешел к инструментальной обработке. Не выдержав истязаний, в ходе которых ему еще и пробили голову, сломали ребра, подписал все заранее подготовленные бумаги. Позднее, когда с крюка сняли и в покое оставили, обнаружил, что была сломлена грудина и начали расходиться мышцы живота… Первый раз в жизни реально почувствовал близость смерти от физического воздействия на организм и свое бессилие сделать что-либо для спасения… Потерял сознание, провалившись в спасительную нирвану.
Для Рязанцева сон, ко всему прочему, был способом оздоровления организма, подточенного пытками в застенке матери-церкви. Он спал и видел сон, ничем не связанный с днем сегодняшним, и снилось ему…
В просторном светлом помещении с портретами когда-то, чем-то проявивших себя людей, за партами сидели школьники его класса. Кажется, ему здесь лет четырнадцать… Нет. Тринадцать. Во всяком случае, Надюха, улыбчивая конопатая девчонка, его подружка, его постоянная соседка по парте, выглядит именно на этот возраст. Седой учитель, которого он не знал и не помнил, раздал билеты, положив перед каждым листок бумаги с сопутствующим материалом. Не повышая голос, сказал:
– Пишите.
Сергей спросил у Надьки:
– Чего он от нас хочет?
Услышал ответ шепотом:
– Ч-ч-ч! Экзамен по математике.
Какой экзамен? Какая математика? Они же в школе? Или нет? Как эхом донеслось предупреждение седого:
– Разговорчики!
По сторонам глянул. Все вперились в свои тетради, ручками скрипят, мозги напрягают. Тишина-а. Лишь шаги учителя по крайнему проходу мимо парт слышны. Надька рядом, она сопит, в своей тетрадке тоже что-то крапает. Отличница.
Ладно! Примем как факт присутствия в прошлом. Ну и что задано? Первый вопрос – объяснить, что хотел донести до людей автор поэмы. К вопросу прилагался потертый листок обложки книжки. На первом плане рисунка, выполненного в блеклых тонах, два господина в цилиндрах пушкинской эпохи, вроде бы как разговаривают между собой. На заднем – большая вереница людей, изгибаясь змеей, движется в неизвестном направлении, а по бокам от нее явно туркмены в своих овечьих папахах пристально следят за двигающейся людской массой.
Сергей опешил. У кого-то маразм крепчает! Почему на математике вопрос из литературы? Голова пуста. Ответа нет. И еще. Почему изображения туркменов, а внизу указано издательство «Азеркнига»? Попытался у Надьки спросить.
Седой попытку заметил. Встал рядом с партой с его стороны. Взгляд на нарушителя спокойствия такой, как у той мыши, что на крупу смотрит.
– Переговариваться нельзя, – говорит, – за нарушение дополнительный вопрос к билету.
«Ну уж фигушки вам, господин учитель! Вот тут вы точно не угадали. Не буду я вам ничего отвечать. Я проснусь. Ведь это всего лишь сон».
Сделав усилие над собой, Рязанцев действительно проснулся. Лежал. И не было рядом никакого седого учителя, Надюхи и класса, а был… Был белый потолок над ним, светлое окно его комнаты, знакомая обстановка, одеяло, которым он укрыт, и подушка под головой. В чем это она испачкана? Красное. Даже бурое. Кровь, что ли?
Откинул одеяло. Да-а! Все тело в бинтах и обмотках, простыня в подсохших бурых пятнах и потеках. Вспомнил. Эк над ним поработали вчера. Только как домой попал – убей, в памяти не отложилось. Прислушался к самочувствию… М-м-мум! Десны чешутся. Указательным пальцем пощупал во рту. О! На месте выбитых зубов новые почти выросли, и жевать уже вполне можно. Руки-ноги целы, значит, кости срослись успешно. Ребра… Пальцами прощупал… тоже цельными кажутся. Зажили? Потрогал голову, где, помнится, череп пробили. Гм!.. Ощущения обыденного самочувствия везде. Здоров как бык! Есть хочется! А еще мочевой пузырь переполнен и позывы выказывает.
От входной двери раздался грохот упавшего подноса, боя стеклянной посуды и женский возглас с причитанием:
– Ба-арин! Барин, как же это? Вас же вчера едва живым принесли?
– Кто принес?
– Монахи. Любомир Осипович велели, чтоб не будила вас.
– Кто такой Любомир Осипович?
– Чиновник министерства из самой Москвы.
– Какого министерства?
– Ой, да не знаю я!
– Ладно. Я мыться, а ты там завтрак сообрази.
– Кашку?
– Какую кашку? Глупая! Кусок прожаренного мяса с картошкой и овощами пусть повар сварганит.
– А вам, правда, плохо…
– Не будет мне плохо, а даже очень хорошо будет. Поторопись!
Насыщался в столовой, с аппетитом поглощая всё то, что на стол выставили. К спиртному не притронулся, хотя запотевший от перепада температуры штофчик прохладной водки на столе все же стоял. Когда чай уже пил в обществе Дарьи – горничная у окна напротив стола с жевавшим барином стояла, – вошел Василий Евстигнеевич, мажордом. Сообщил: