Мизгирь

Глава 21

— Из лысухи лучина. Из засохшей осины. — Паисий поглаживал особенный мешочек. — Я самолично от полена балонь обрубал, сердцевину на щепы строгал. Жаль, только одну себе оставил. Остальные в уплату пошли.

— За что уплата была? — полюбопытствовала Дуня.

— Дак за помощь. Агаше. За то, что Епимаха Василича при жизни поддерживала и в последний путь снарядить согласилась.

— Агаша — дева-зелейница из Перги. — Липовна принялась помешивать закипающий травяной отвар длинным сучком. — Когда Епимах Василич совсем сдал — она ему настойки приносила. Поше́птывала над ним. А после позаботилась обо всем. И нас с собой взяла — чтобы простились…

— Топор мельника тоже Агаша забрала?

— Топор-то? Нет. Зачем? Топор мы с хозяином положили. Как он повелел. Агаша, может, и хотела забрать, да Епимах Василич говорил, что ей и без топора силы хватает.

— Что за топор? — овертун поскреб лапой в башке и зевнул.

— Мельников топор, батюшка-перевертень. — поклонился ему щурок. — Про него баем.

— Мы можем его позаимствовать на время? Пока будем искать Монаха? — Дуня прикинула, что топор может послужить отличной защитой от мизгиря.

— Дак можно… — щурок переглянулся с крысой. — Запор с усыпальни уберем и достанем. Заодно и проведаем хозяина. Подновим букетик. Да, Липовна?

— Как ты его подновишь, ежели сейчас не время бессмертникам!

— Ты чего вспыхнула угольком? Не подновим — так побренчим колокольчиком. Епимаху Василичу нравилось, как он звонит.

— Да там небось лес — до небес! Времени дюже много миновало. Сохранилось ли место?

— Должно сохраниться! Агаша его отметила! И по пути метки оставила, чтобы по ним можно было туда дойти!

— Отлично! — обрадовалась Дуня. — Отправимся сразу как рассветет.

— Я с вами! — овертун перевернулся на спину, стал смотреть на запутавшийся в ветках тусклый месяц.

— Ты не из кузнецов ли будешь, мил человек? — прищурилась на него Липовна. — Медвежью шкуру тяжело на себе таскать. А кузнецу такое по силам.

— И мельнику по силам! — немедленно встрял щурок. — Епимах Василич выдюжил бы!

— Хозяин-то? Выдюжил. — согласилась Липовна и чуть сдвинула от углей потемневший пахучий отвар.

Пока он остывал — самобранка развлекала всех анекдотами, над которыми похохатывал только щурок. Овертун храпел, Дуня думала о предстоящем походе, Липовна смотрела на тлеющие угли и вспоминала прошлую жизнь.

— Эй, публика! Вы че такие кислые? — скатерка оборвала очередной анекдот на полуслове. — Я бенефисю перед вами без устали. А в ответ — тишина! Где продолжительные аплодисменты? Где одобряющие возгласы? Где крики браво, наконец⁇

— Браво-о-ооо… — тихонечко подхватил щурок. — А что это за браво такое?

— Одобрение моему таланту! Выражение восторга и поклонения! Все! Контора сворачивает дела! Спектакль завершен!

— Спасибо… — поблагодарила вредную тканьку Дуня, но та заявила, что одним «спасибом» не отделаются и потребовала страшилок, чтобы «держать в тонусе нервишки».

— Тебе их в жизни не достает? — поворчала Липовна. — Было время — много я баек знавала. Почти все теперь запамятовала.

— Про иглу расскажи! Или про клубок! — попросил Паисий. — Как ведема клубком обратилася, а ее и тогось!

— Давай, давай, бабуся. Потренируй память! — промурлыкала самобранка. — Что там было с клубком?

— Ведема, Кособочка, над лесом жила, на самом краю деревни. — завела Липовна, никак не среагировав на «бабусю». — Прикосила она. Много вреда хресьянам доставляла. Прикос он вроде оговора. Одумают человека. Оприкосят. Вроде болезни нашлют или чего похуже. Так та ведема много кого оприкосила. И все молча. В голове — не на словесах. Увидит кого — и давай нахваливать про себя. А человеку от того — худо!

— Порчельники еще бывают. Хомутники. Те страшнее! — Паисий ворошил косички на бороде. — От хомута тело так и горит! Так и рветь! Мне один знакомец сказывал.

— Вот сам и сказывай, ежели страшнее! — осерчала Липовна. — Чего без дела перебиваешь?

— Молчу, молчу! Прости, кума. Сказывай сама про ведему-то.

— Да все уж почти сказала. Портила Кособочка людей. Специально у забора станет — и ждет. Когда мимо пройдет баба или мужик. А то и ребятенок пробежит. Для нее ишшо лучше! Каждого глазами вслед провожала. Последней девицу сглазила — крепкую, румяную, первую невесту на деревне! Та пришла в хату белее известняка! Глаза подкатила и бряк на печь. Так остолбенелая и лежала, пока… Ну, вы поняли… — Липовна вздохнула. Поправила сползший с плеч платочек.

— А дальше-то что? Не отомстили за девицу? — самобранка зевнула.

— Дальше подсказал ее мамке один знающий мужичок, как с Кособочкой поступить. Велел ночью по деревне пройти, а как покотится следом клубочек — поднять его да в кузне железным гвоздем к стене и приколупатить. Ну, она так и сделала. Отдала клубок кузнецу. А на утро в кузне Кособочку и нашли. Кузнец ее за губу к стене приколотил. Да. Они, кузнецы, много чего умеют. И болезни врачевать, и свадьбы устраивать, и ворожить, и нечисть отгонять. Права я, батюшка-овертун?

— Ммм? — овертун только башкой мотнул — мол, не знаю. И, потянувшись, поднялся и вышел. Дуня поколебавшись, выбралась следом и задрожала от свежей утренней сырости.

Растекающийся от озера туман притупил звуки. Сквозь него отдельными фрагментами проступали деревья, и полосами тянулся бледный розоватый свет.

— Не дрожи… — овертун обнаружился позади, и Дуню тут же окатило жаром.

— Я не дрожу. — покраснев, она резко отстранилась. — Просто пытаюсь понять, в какую сторону нам двигаться?

— Спроси у забавнышей своих. У Липовны с Паисием.

— А чего спрашивать? Чего спрашивать? Сами пройдем и вам доведем! — тряхнул косичками высунувшийся из развалин щурок. — И самобранку прихватим.

— Далась тебе эта самобранка. — фыркнула Липовна и потянула носом воздух. — Хорошо пахнет. Весной! Когда собираться, ведемушка?

— Сейчас туман рассеется — и пойдем.

Скатерка заикнулась про завтрак, но ее не поддержали — Дуня хотела поскорее забрать топор и возобновить поиски Монаха.

— Хозяина искать — только ноги ломать! — ворчала самобранка из кармана Паисия.

Остальные в молчании продвигались среди разлапистых сосен и елей, и чем дальше углублялись в лес, тем он становился глуше и темней.

Паисий временами указывал то на отслоившуюся кору на сосне, то на огромный задубеневший нарост гриба-трутовика, то на протянувшиеся по стволу шрамы от когтей какого-то зверя.