Страница 162 из 309
Мы ушли на рассвете. Новый день тускло брезжил сквозь тьму, неохотно разбавляя ее до блеклости, когда наш маленький отряд выдвинулся прочь из пещеры. Упорный олень не желал покидать людскую компанию – про себя я по-прежнему называла нас именно так, невзирая на присутствие Джи. Наверное, наше простое численное превосходство все-таки перевешивало, несмотря на то что силой мы многократно уступали отродью тьмы. Ну хоть в чем-то оказались первыми.
Должно быть, четвероногому зверю не хватало общения, ведь если он был разумен – а это уже почти не подлежало сомнению, – то нуждался в ком-нибудь, кто обращал бы на него больше внимания, чем на кусок мяса. Я попыталась представить, что группа подобных существ бредет куда-то, время от времени перекликаясь. Как они могут общаться? Как вообще чувствует себя разум в животном теле? Поневоле вспомнился психопес. И почему-то – Ньют.
Ведь мы не животные…
Джи явно воспринимал зверя более прозаично. Как аборигена, который, раз уж его нельзя сожрать, может хотя бы помочь найти нужное место.
– Город, – повторял он, глядя в синие оленьи глазищи. – Где город?
– Они же не знают, что такое город, – усмехнулся наконец Тесла. – Давай я попробую.
– Ну, я в оленьем не силен, – блеснул зубами Джи. – Удачи.
Тесла нагнал ушедшего вперед зверя, оставив меня наедине с отродьем. Джи шагал легко, несмотря на тяжесть баула со свертками. Его глаза, выцветшие до серости холодного утра, пристально смотрели на горизонт – туда, где набирал силу день.
Ночью он вернулся на удивление быстро. И принес еду – тушку какого-то лохматого зверя с непропорционально огромными лапами. Широкие пальцы на лапах увенчивались жуткими когтями, острыми даже на вид. Зверь был размером с собаку и явно мог неслабо вломить. Я задалась вопросом, оказался Джи проворнее волосатого чудища или просто подобрал где-то труп, но пулевое отверстие в боку добычи быстро расставило все точки. Как и рваные раны на горле, окрасившие коричневатую шерсть в бурый.
– Спрашивай уже. – Привычно-насмешливый голос заставил меня вздрогнуть и вернуться к реальности.
– С чего ты взял, что я хочу что-то спросить? – проворчала я, в который раз неприятно пораженная его проницательностью.
Обращаться к отродью на «вы» тоже больше не хотелось: при всем уважении к его опыту и силе выказывать почтение представлялось излишним. Ктому же случившееся на базе вдруг как-то стерло барьер, который сохранялся между нами в пути. Впрочем, Джи явно было на такие нюансы плевать.
– Ну должен же я был чему-то научиться за те жалкие сотни лет, что прожил! – Насмешка в голосе стала ярче. – Вы, люди, совершенно не умеете скрывать любопытство. Вас читать можно, как листовку на стене, по одному-единственному признаку.
– По какому? – Я постаралась не подать виду, что слова выродка меня уязвили.
– Нет уж, хитрая девочка. – Джи прищурился. – Сначала твой первый вопрос.
Я пожала плечами. Поправила сумку.
– Ты рассказывал про способность считывать информацию из крови. И про предел в сто пятьдесят дней, по истечении которого воспоминания стираются.
– Все верно, – кивнул «дитя ночи».
– И когда ты Алву… Когда его…
– Смелее, – подбодрил меня отродье, – скажи это.
– Когда ты пил его кровь! – зло выплюнула я. – Ты сказал, что память о Буксефьорде стерлась. Но Алва должен был думать о своей станции. Не мог не думать все это время. Размышления не ограничены каким-то пределом… Почему ты ничего не узнал?
– Потому что есть виденное, а есть просто мысли. – Голос Джи звучал почти ласково, и не сразу я поняла, что это снисходительность. – Я открываю альбом и вижу рисунок, но никогда не пойму точно, о чем думал художник в этот момент. Так же и здесь. Нам доступны объективные воспоминания – то, что произошло с человеком, что он действительно наблюдал. Как немое кино… – «Дитя ночи» осекся, видимо, заметив непонимание на моем лице. – Движущаяся картинка без звука. Мысли способны придать этой картинке тот или иной оттенок, но они не изменят ее. Никогда. Я могу уловить настрой – например, беспокойство. Но я не дорисую сам объект эмоций – о чем думает человек, что его тревожит. Я увижу только то, что видел он. И то нечетко.
– Всесильное отродье тьмы не всесильно? – усмехнулась я.
– Разумеется, нет, – невозмутимо ответил Джи.
– А на север ты собрался потому, что здесь нет солнца, которое так не жалуешь?
Выродок блеснул зубами:
– Тут бывает и полярный день. Но, к счастью, местное солнышко для меня теперь не опаснее, чем для вас: озоновый слой восстанавливается, как ты знаешь. А мой генератор прекрасно работает. Нетяжело, кстати?
Он кивнул на мою сумку. И на ноги, увязавшие в снегу.
Я проигнорировала неприятную подколку:
– Второй вопрос все еще актуален.
– Конечно. Признак. Как ты уже знаешь, у нас, отродий тьмы, обостренный слух.
Мне тут же вспомнились охранники Алвы, чьи шаги Джи различил гораздо раньше нас.
– Настолько, что мы слышим ваш пульс. – Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шелест снежинок по ткани куртки. Тот шелест, когда снег засыпает тебя с головой. – И он изменяется, если вы волнуетесь. А вы всегда волнуетесь, собираясь что-то спросить. – Джи вдруг остановился. Повернулся ко мне, и взгляд полупрозрачных глаз уперся в мое лицо. – Твой пульс сбивает меня с шага. И вовсе не из-за волнения. Он такой всегда.
Я отступила. Близость отродья была неприятна, несмотря на все, что он для нас делал.
Холодные глаза немигающе смотрели на меня, словно ожидая ответа. Казалось, мы стоим так с начала времен – лицом к лицу, плывя в ледяной пустоте. Я видела упрямый излом его губ, каждую искорку в глубине льдистых глаз, каждый волосок небрежного росчерка бровей. Каждую потрепанную нитку в сложном сплетении шнурков на шее.
Я моргнула, и наваждение пропало. Тесла успел удалиться буквально на пару шагов.
– Я не выдам. – Джи отвернулся. – Но будь готова – скоро он узнает сам.
К полудню ничего не изменилось. День оставался все таким же бесцветным, как и пейзажи вокруг. Ветер утих, и безмолвие опустилось на мир серым саваном.
Я шла и думала о том, что сказал Джи. Значит, тогда, на ледоколе, он знал, что Алва нас слушает. Отродье уловил пульс Волшебника – и не удивлюсь, если все сказанное о соотношении силы людей и «детей ночи» прозвучало отнюдь не для меня. Ночная тварь ничего не делает и не говорит просто так, пора уже усвоить. А это значит, что в случившемся с ним на арене нет моей вины.