Школьные Воины 2

Организм панически пытался выработать тепло, сжигая внутренние ресурсы. Кровь стремительно отливала от конечностей к сердцу, и пальцы рук и ног онемели первыми, превратившись в чужие, негнущиеся деревянные щепки.

Тьма усиливала животный страх. Они слышали лишь рваное, свистящее дыхание друг друга и хруст инея на поддоне под ногами.

— Хэ Ну, — первым подал голос Сын Ги, с трудом пересилив стук зубов.

— Чего?

— Ты здесь.

— Пока ещё здесь, — стуча зубами ответил Хэ Ну.

Мысли судорожно метались в угасающих телах. Каждый чувствовал себя кем угодно, но не виновником всего происходящего прямо сейчас. Несмотря на своё положение, они до сих пор искали причины не в собственном выборе и поступках, а находили оправдания во внешних обстоятельствах. Людях. Всё ближе и увереннее подбираясь к позициям жертв.

Сын Ги считал виноватым кого угодно. Родителей. Брата. Отца, который вечно выставлял ему столь высокие требования с оглядкой на Со Джуна. Своё богатство и положение, что наделяло его властью и силой. И как его учили, делало, ну… немного лучше других. Грёбнного председателя Шина отправившего их в эту проклятую школу Хандо.

Кан Ука, в конце концов. Ведь из-за него и получила развитие вся эта ублюдочная история с этим придурковатым и уже опостылевшим На. И всем этим дрянным классом. Сборами. Сын Ги мог бы просто отдать их со своего кармана или сделать, как ему советовал У Джин. Но нет. Сын Ги выбрал свой путь.

Да и Хва Джин никогда бы на него так дерзко не огрызнулся, если бы не этот повелитель Хандо со своими странными и непонятными для Сын Ги планами. Чего он хотел, до сих пор никому из отпрысков семейств FF, попавших на первый курс в Хандо, не было известно.

Виноваты все, но не Сын Ги. У него же просто не было выбора.

Рядом его подельник Хэ Ну и основной исполнитель большинства карательных мероприятий чувствовал себя не лучше. Он просто не мог признать, что у него мог быть другой путь. Другие возможности. Даже сейчас.

Оценками он никогда не был силён, зато физически всегда выделялся и отличался.

Этим он пошёл в отца. Но была у этого наследия и обратная сторона.

Время от времени, перебрав с алкоголем, родитель срывался, то на нём, то на матери. До той поры, пока Хэ Ну не смог дать отпор. А как только он это сделал, отец прекратил своё физическое насилие. Клялся, божился, умолял его простить.

И они простили. Ведь в отце было не только плохое, но и хорошее. Как говорят, у каждого свои демоны. У отца Хэ Ну они были алкогольные.

Хватило его ненадолго. Сначала он не пил. Пролетело несколько месяцев. Начал выпивать. Но и здесь пока держался. В основном просто не приходил домой. Или приходил, но допивался до такого состояния, что даже ничего не мог сказать, ни то что сделать.

Его борьба… Продолжалась она, правда, недолго.

И как-то развесёленький после попойки с дружками он застал мать дома одну. И пока не было сына, избил её до полусмерти, пропорционально ответил ему Хэ Ну.

В тот день мать попала в больницу со сломанной рукой. Отец же угодил со сломанным лицом. В буквальном смысле. Не только челюсть, но и лицевая кость были сломаны.

Пожалуй, это стал решающий момент для Хэ Ну. Именно тогда он понял, что многие проблемы решаются достаточно просто и прямо — силой. Потому что решить их в рамках закона было невозможно, а заявления, которые он писал в местный участок полиции много раз, просто не воспринимались всерьёз. Все эти проблемы, о которых он говорил, открыто списывались на банальное «дела семейные».

Зато собственные кулаки неплохо справлялись с этими проблемами, и понял он это довольно рано ещё в средней школе. С хулиганами. Со своим отцом. И потом ещё раз, когда родитель после второй взбучки окончательно покинул их.

Все эти внутренние сомнения, терзания и оправдания затухали со временем. Но почти на той же ноте, что и зазвучали во тьме и сознании двух пленников.

Не было принятия. Признания. А было лишь оправдание и поиск виноватых.

Наступила зловещая тишина — фаза истощения. Когда мозг отказывался думать о чём-то сложном, кроме выживания и текущего состояния.

Бешеная дрожь внезапно прекратилась. Мышцы полностью израсходовали запасы энергии. На смену панике пришла тяжёлая, свинцовая заторможенность. Кончики ушей и носа пронзила жгучая, пульсирующая боль обморожения, которое лишало чувств собственного тела.

Ледяные пальцы смерти легли на плечи обоих, неторопливо подбираясь к шее, чтобы вскоре оборвать две жизни…

Таймер перешагнул двадцать пять минут. Но я ещё не определился, стоит ли их отпускать. Смерть Хэ Ну вряд ли будет заметной, а вот Сын Ги, который светился на экранах, не сказать, что блистательно, по крайней мере, из того, что я видел, при любом раскладе его исчезновение станет очень заметным и вызовет много вопросов прямо сейчас.

Станет ли он мучеником? Для меня это было не так важно, а точнее, совсем неважно. Избавиться от головной боли, и дело с концом. Но без последствий его исчезновение точно не пройдёт. Да и всё равно где-то в глубине чувствовалась неудовлетворённость подобным исходом. Жертвы, над которыми он издевался, останутся без должного внимания.

Я двинулся к дверям морозильника, минуя предбанник. Ладно. Сначала мы поговорим. Узнаю всё из первых уст. И меня всё больше интересовал Кан Ук. Надеюсь услышать о нём побольше. Он как-то замешан во всём этом.

Глухой звук замка отозвался в темноте как выстрел. Зажёгся свет. Пленники зажмурились, привыкая к яркой вспышке.

Тяжёлая дверь морозильника со скрежетом поползла в сторону. Морозный пар лениво потянулся наружу, смешиваясь с душным воздухом складского помещения.

Сын Ги и Хэ Ну сидели на стульях привязанные. Почти без движения. Одежда покрылась инеем, а дыхание вырывалось изо рта густыми белыми хлопьями.

Хва Джин зашёл в помещение медленнеторопливо, словно мясник, выбирающий подходящую тушу для разморозки. И выбор был невелик.

Они всё ещё жмурились. Из глаз от резкого перепада света потекли слёзы, которые тут же замерзали на мертвенно-бледных, синюшных щеках. Пальцы рук были сжаты в кулаки в жалкой попытке согреться. Сын Ги их почти не чувствовал.

— Я хочу с вами поговорить. Вы готовы? Или дать вам ещё времени на раздумья. Думаю, полчаса было достаточно, но могу продлить это время ещё на полчаса.

При упоминании нового получаса в глазах Сын Ги вспыхнул первобытный, животный ужас.