Алиби не будет

Последними явились бельгийцы и французы — управляющие нефтепромыслами и заводами.

В Восточном зале нарастал шум. Гости обмениваясь любезностями, усаживались и сразу же заводили деловые разговоры.

Военные обосновались в правом углу, меньшевики, эсеры, мусаватисты и дашнаки — сели напротив. Тагиев, заняв отдельный стол, в общем остался доволен. Али Марданбек ловко собрал нужных людей.

Однако генерала Соколовского, главного гостя, пока не было. Гаджи Зейналабдин дал знак известному хананде. Под звуки саза и кеманчи полилась мелодия шур теснифи

[14]

[Народный азербайджанский мугам.]

. Гости умолкли, с наслаждением слушая певца.

Наконец со стороны Великокняжеской донесся цокот копыт. В сопровождении казачьего эскорта подъехали командующий гарнизоном генерал Соколовский и градоначальник Смирнов. Али Марданбек поспешил в вестибюль.

Появление в притихшем зале военного столь высокого ранга было полной неожиданностью для гостей. Шамси Асадуллаев и Ага Муса Нагиев многозначительно переглянулись.

— Помяните мое слово, Шамси. Старик что-то задумал. Он опять начнет трясти наши кошельки. Откуда их брать, деньги-то, дорогой?

— Вы правы. Старая лиса знает, что делает, — буркнул Шамси.

Градоначальника Якова Смирнова сопровождал офицер по особым поручениям прапорщик Карабаглы.

Соколовский церемонно поблагодарил Тагиева за приглашение, оркестр грянул торжественный марш. Генерал и сопровождающая его свита заняли стол рядом с хозяином. Тагиев первым поднял бокал. Стоявший рядом Топчибашев цветисто и витиевато переводил его на русский.

— Господа, наш покровитель и благодетель мусульман выражает вам свою благодарность за оказанную ему честь. Он просит всех господ дворян, представителей общественных организаций, господ генералов и офицеров чувствовать себя в этом доме, как в своем, пить и есть без стеснения…

Тагиев в знак согласия кивал. Генерал, выпятив грудь, довольно улыбался.

Исламбек, зорко наблюдавший за происходящим, видел, что кочи Мамед Али держит наготове «нарзан», то и дело подливая игристую воду в хрустальный бокал хозяина.

Гости, слегка закусив, соревновались теперь в изысканных тостах. В круг между столами вплыла под восточную музыку группа танцовщиц. Одна, покачивая бедрами, прошла так близко к Топчибашеву, что от пряного аромата ее гибкого, почти обнаженного тела у него закружилась голова.

— Блудный сын аллаха! Больше ни грамма. Чтоб был трезв, шайтан! Делай свое дело.

Али Марданбек поднялся и снова попросил внимания.

— Хозяин желает сказать еще несколько слов. — В зале почтительно умолкли. Не поднимаясь, Гаджи заговорил тихо, доверительно, как говорят в семье с самыми близкими. Али Марданбек теперь переводил точно, стараясь сохранить даже интонации хозяина.

— Дорогие мои гости, господа, беки, князья, господа генералы и офицеры! Я уже выразил удовлетворение тем, что вы сочли возможным разделить радость старика. Сегодня среди нас русские, армяне, грузины и мусульмане. Все мы — братья! У нас одна цель, одни помыслы. Мне, старику, жить осталось немного. И не собственная судьба беспокоит меня. Я вижу здесь молодых людей. И хотя сам я человек необразованный, но радуюсь тому, что мне удалось выучить и воспитать из них самых достойных врачей, инженеров, юристов…

Аллах всемогущ! Но никто не вечен. Я богат, господа, и все-таки забот у меня больше, чем золота. Я перестал бы себя уважать, забыв хоть на час о своем народе. Что такое наш мусульманин? Он доверчив, легко поддается соблазнам. Я сам мусульманин и бывает, по-старчески, ругаю своих единоверцев за их слабости. Но вы, дорогие мои гости, представляете цвет своих наций. Я вижу господ Саакова, Адамова, доктора Туманяна и знаю — эти господа способны возглавить свой народ и повести его за собой.

Он помолчал, собираясь с мыслями, отхлебнул «нарзан».

— Есть у нас в городе кучка бунтарей, сбивающих людей с толку своими разбойничьими речами. Не понимаю, господа, куда исчезла власть? Кто такие эти Шаумяны, Джапаридзе, Азизбековы или этот… Фиолетов? Кто? Люди без стыда и совести, продавшиеся российским большевикам. К чему призывают они наш народ? К оружию! К уничтожению меня — старика, вас, почтенные беки. Всех нас. Они душат нас этими своими договорами. Что плохого мы сделали народу? Почему, спрошу вас, я, старый человек, проживший на своей земле семьдесят пять лет, должен ходить под охраной, ожидая, что кто-то придет и убьет меня?

Я построил фабрику, поселки, заводы, имею промысла, земли, банки, дома и гимназию… А театр? Для кого все это? Разве для меня? Для народа. Чтобы люди имели кусок хлеба, могли жить в моих домах, учиться в моей гимназии и ходить в мой театр. Не стану отрицать, у них нелегкая жизнь. Но у кого она сейчас легкая? Пора обезглавить дэва, дабы потом он не сожрал нас. Срубить все его головы и прижечь шеи перцем, чтобы новые не вырастали. Думаю, все меня понимаете? — Гости зааплодировали. — Не буду утомлять вас, но повторю… Мы обязаны сегодня думать о завтрашнем дне, иначе будет поздно.

Тагиев повернулся к генералу и обратился прямо к нему:

— Извините, ваше превосходительство, но долг повелевает спросить и вас. Почему вы не проявляете твердость? В Петрограде же решились! Нет войска? Дадим! Дивизию дадим. Пусть дикую, необученную, но дадим. Денег нет? Дадим! Слава аллаху, все, кому дороги честь и достоинство, готовы пойти на жертвы. Разве мы в чем-либо отказываем? Нет. А чего просим мы? Защитить нас от кучки бунтарей. Не понимаю, кому будет легче, если не станет меня, или, скажем, уважаемых Асадуллаева, Ага Мусы… Мне стало известно, что рабочие готовы начать забастовку. Бросить работу… Давайте решать, пока это еще возможно.

Он умолк и жадно глотнул воду. По залу прокатился гул. Поднялся градоначальник Яков Смирнов.

— Господа, я искренне уважаю почтенного Гаджи Зейналабдина и, присоединяясь к его глубоко выстраданной речи, просил бы здесь присутствующих членов исполкома общественных организаций прекратить анархические призывы с трибун. Ваша не всегда продуманная агитация подрывает власть. Посмотрите, во что превращается наш город! Очаг заразы. А насчет забастовки… Мы тоже готовимся. Но и вы не подрывайте власть!

— Не подрывать власть? — перебил Тагиев. — Ай, молодец! Ай, начальник города! Нам в спину суют нож, а мы их уговариваем, проявляем вежливость. Кто только придумал эти слова: «эксплуатация», «революция», «колдоговор»? Кто, какой шантан!

— Маркс, — подсказал кто-то из зала.