Алиби не будет

— Мы от товарищей ничего не скрываем, это велит нам партийный долг. Но так информировать о событиях может, пожалуй, только господин Расул-заде. Каково жить под «временным» знают все на собственной шкуре. Знали и те пятьсот тысяч безоружных демонстрантов, что вышли на улицы Петрограда. Они требовали лучшей доли, требовали обещанной демократии, обещанных прав и куска хлеба. Им надоели война, нищета, голод. Им надоели безработица, демагогия, неравное распределение благ. Шли рабочие и солдаты, женщины и дети… Вместо оружия — лозунги, плакаты. Демонстрация была стихийной. Но теперь им все разъяснили свинцовыми строчками, казачьими шашками в нагайками…

Он помолчал. Все напряженно ждали.

— Да, сейчас наступил новый этап в борьбе за победу пролетарской революции. Да, власть временно оказалась в руках Керенского. Да, Советы с их эсеро-меньшевистским руководством превратились в придаток буржуазного правительства. Меньшевики и эсеры предали народ и перешли в лагерь махровой контрреволюции. Они решили убить вождя мирового пролетариата — товарища Ленина. Однако, несмотря на репрессии, большевики не разгромлены. Они ушли в подполье. Они готовятся. Если февраль сверг царя и дал власть буржуазии, то второе революционное выступление передаст власть в руки трудящихся.

В толпе аплодировали, свистели, кто-то запел «Интернационал». Что-то кричали, яростно жестикулируя, Расул-заде, Саакян, Айолло… Их не было слышно. И они, торопливо выбираясь из кольца рабочих, садились в фаэтоны и уезжали. Вслед им несся подхваченный полуторатысячной толпой гимн.

Мешади Азизбеков поднял руку.

— Только теперь я понял, какая же эта великая сила — дружба! Когда человек может верить другому человеку без оглядки. Трудно говорить, слов не хватает… Сколько хороших людей умолкло, так и не изведав простого человеческого счастья. Давайте, друзья, помолчим… Пусть эта минута укрепит наше единство, наше мужество, нашу решимость. Придет время, когда нам будут завидовать потомки. Великое время, когда людям придется заглядывать в словарь, чтобы понять значение таких слов, как голод, несчастье, слезы…

Глава X.

Большевичка

Расстрел безоружных демонстрантов в Петрограде вызвал гнев и возмущение пролетариев всей России. Двоевластие кончилось.

Забурлил стихийными митингами и Баку. Политические партии разных оттенков ожесточенно нападали на большевиков. Но рабочий Баку был настроен слишком революционно. Методы Керенского здесь не могли пройти…

Последнее время Исламбек возвращался поздно, уставший и возбужденный. Часто заходил Аслан и они, закрывшись в комнате, о чем-то секретничали. Ширвани не обижался. Он был рад, что у его друга появилось серьезное занятие. А в том, что оно серьезное, Ширвани не сомневался. Он хорошо знал друга.

Ширвани и сам редко сидел дома. Бродил по городу, бывал в кварталах бедняков, на базарах и промыслах. Взгляд его стал зорче, глаз острее. Его, как и Исламбека, возмутили события в Петрограде. Он написал стихи, полные любви к простым людям. Людям, которые многое могут вынести. Но только до поры.

Постоянно бывая на митингах, он получил возможность познакомиться с лидерами партий: Григорием Айолло, Львом Уманским, Михаилом Садовским, Сако Саакяном, Гайком Тер-Каджарянцем, Абрамом Гюльдаханяном, Сергеем Мелик-Йолчаном, Али Марданбеком Топчибашевым, Мамед Эмином Расул-заде…

Он внимательно слушал и все больше проникался доверием к большевикам. Трудно, медленно, но неуклонно он проникался сознанием правоты тех, кто шел за Шаумяном, Азизбековым, Наримановым, Джапаридзе.

Как-то вечером, когда Исламбек и Ширвани возвращались с очередного митинга, их встретил у ворот конюх Али Гулу. Он протянул телеграмму. Из селения сообщали, что старый Асадбек Ширванский тяжело болен и просит, чтобы сын немедленно приехал.

Поезд в Елизаветполь уходил в полночь, нужно было спешно собираться. Кончив сборы, Ширвани зашел в комнату, которая стала теперь детской. Обычно он вечером провожал учительницу домой. Но сегодня он попросил ее задержаться. Она встревожилась.

— Что-нибудь случилось?

— Особенного ничего. — Он грустно вздохнул. — Я должен срочно ехать к отцу и не знаю, когда вернусь. А мне давно хотелось с вами поговорить. Я же почти ничего о вас не знаю, да и вы обо мне с Исламбеком тоже. Случилось, что мы оказались под одной крышей. Благодаря детям. Мне кажется, однако, что не только дети связывают нас, Эмилия. С вашим приходом в доме стало теплее. Недавно мы шли с Исламбеком, видим — в окнах темно. Не знаю, что он подумал. Но взбежал он по лестнице так, как бегут на сигнал бедствия. И только услышав ваш голос за дверью, успокоился. Потому-то я и хочу просить вас… Не покидайте этот дом, Эмилия. Мне и за Исламбека будет спокойнее, если я буду знать, что вы здесь оба. — Он оглянулся на дверь, заговорил тише. — Я люблю Исламбека, как брата. Это большой ребенок с чистой душой. Если вы великодушны, оставайтесь здесь хозяйкой, другом, матерью малышам. Они без вас пропадут. — Он взял ее руку. — Не говорите «нет», Эмилия Викторовна…

— Не знаю… — Она теребила кончик пушистой косы. Широко расставленные глаза смотрели почти испуганно. Дверь чуть приоткрылась, в щель просунулась трость с привязанной к концу белоснежной салфеткой.

— Что вы там шепчетесь? — пробасил Исламбек. — Я все слышу. И заранее капитулирую перед новым комендантом гарнизона. Даю слово повиноваться, но… — Эмилия невольно улыбнулась этой мальчишеской выходке. — Но смотри, поэт, если, вернувшись, ты найдешь мое холодное тело, знай, что я погиб на посту.

— Ну? Что вы решили? — Ширвани обернулся к Эмилии.

— Трудно вот так, сразу. Я и сама не могу без… детишек! Привыкла. И к ним, и к вам. Я, наверно, смогу побыть здесь до вашего приезда. Но что скажут люди? Как это будет, право, выглядеть со стороны…

— Я перережу глотку каждому, кто посмеет сказать дурное слово. — Исламбек издал такой клич, что из детской пришлепал Генка. Окончательно смутившись, Эмилия убежала с мальчиком в детскую.

Ширвани и Исламбек переглянулись. Уже на вокзале, прощаясь, Ширвани незаметно вложил в руку Карабаглы расшитый бисером небольшой кисет.

— В наше время золото — лучшие деньги. Возьми. Этого вам хватит на случай, если я застряну.

Исламбек пытался отказываться, но Ширвани стоял на своем.