Страница 63 из 224
Райс открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова; на его бледном, рыхлом, как пудинг, лице появляется крупица живого выражения — озадаченность.
— У тебя не получается нормально объединиться? «Объединиться» — это что значит?
Пытаясь заглянуть мимо неё в кухню, он водит глазами — влево, вправо, — как механическая кукла, у которой движения глаз имитируются противовесами.
— Мать где-то там, внутри.
— Что случилось шесть часов назад?
Озадаченность расплывается мягкой нахмуренностью.
— Шесть часов? Что происходит через шесть часов?
— Ты сказал, что уже шесть часов и ты в «состоянии отторжения».
Он качает головой.
— Я? Я сказал? Не знаю.
— Это ты сказал. Что случилось шесть часов назад?
— А… ну, может…
— Может что?
— Наверное… в гроте. Это было в гроте?
— А что в гроте?
Его лицо снова становится безжизненным, манекенным.
— Мне плохо.
Кэти давит на него:
— Что случилось в гроте?
— Я чувствую себя неправильно. Я должен чувствовать много, а чувствую меньше, чем один.
— Что случилось в гроте?
— Случилось?
— Ты и Роберт Зенон ходили в грот.
— Роберт
кто
?
— Зенон. Твой напарник. Вы пошли в грот искать кого-то. Кого вы искали?
— Я Роберт Зенон?
Он смотрит не на неё, а сквозь неё — или вообще не дальше поверхности стекла между ними. Он не выглядит так, будто притворяется. Разум ему отказывает.
— Тебя зовут Хэмптон Райс.
Он обдумывает услышанное, моргает, моргает, моргает — и отрицает, что он тот, кто он есть.
— Нет. Не Райс. Но я думаю… думаю, я когда-то его знал.
Он отворачивается от окна и уходит из поля зрения.
Опуская штору, Кэти слышит Райса у окна в спальне:
— Мать? Мать, ты уже здесь? Ты там, внутри?
Она идёт в спальню и опускает штору, а Хэмптон Райс — словно мотылёк, упрямо бьющийся об освещённое стекло, — стучит по окну.
Тук, тук, тук, тук, тук.
К тому времени, как она добирается до гостиной, он уже у одного из окон и зовёт мать.
Опуская шторы, Кэти жалеет, что не установила изнутри ставни. Перекладины не дадут ему проникнуть в дом. Но он может разбить стекло и бросить внутрь что-нибудь. Что-нибудь подожжённое. Огнетушители у неё есть — с огнём она справится. Но ставни всё равно были бы утешением.
Из гостиной она пересекает холл, входит в мастерскую и опускает шторы там — прежде чем он успевает перейти к этому окну. Она слышит, как он трясёт входную дверную ручку.
Снова выйдя в коридор, Кэти стоит и смотрит на дверь. Он трясёт ручку и зовёт мать. Он не пробьётся сквозь толстую, окованную железом дубовую плиту с двумя засовами.
Она возвращается на кухню.
Она кладёт на стол салфетку-подложку. Салфетку. Нож, вилку, ложку.
Четыре свечи в красных стеклянных стаканчиках.
На третьей свече у неё перестают дрожать руки.
Что бы ни принесла грядущая ночь, сначала будет удовольствие ужина. Филе-миньон, обжаренное на сливочном масле и поданное с коричневым соусом из мадеры. Сложное картофельное блюдо. На десерт — два или три крепа с богатой начинкой, возможно с шариком мороженого сбоку.
Для последнего ужина смертника в камере смертников — вполне достойно.
— К чёрту это, — говорит она. — Просто ещё один ужин.
У неё осталось полбутылки каберне-совиньона со вчерашнего вечера. Поставив бокал, она прикидывает, не налить ли прямо сейчас.
Лучше подождать. Ей ещё понадобится вино как снотворное.