Страница 191 из 224
Вдалеке, над великим озером, разрастается зарождающийся свет и на миг сжимается, словно вот-вот рухнет в самого себя — в чёрную дыру невообразимой гравитации, порождённую собственным созреванием. Затем он вспыхивает такой яркостью, что тени столбов крыльца и оконных переплётов отпечатываются по кухне, как иероглифы — срочные, но неразборчивые по смыслу. В этом бешеном свете у самой задней двери громоздится мерзость, которая могла бы быть самим королём Ада, а из лестничного проёма нависают демоны помельче, и кажется, будто время остановилось. Потом приходит ударная волна — и рёв. Кости дома дрожат в стенах, стекло в окнах гудит, всё кругом звякает и гремит. Но ничего не ломается, ничего не падает, ничего не загорается, и лампы в доме лишь мигают, потому что взрыв произошёл на значительном расстоянии: это сработало крупное тактическое оружие на глубине в четыре этажа, а не заряд, способный снести целый город, подорванный в воздухе.
Связанные микроволновым каналом с материнской массой на Рингроке, свирепые порождения Молоха замирают на страже — неподвижные, настороженные, словно ждут, что их создательница втянет этот колоссальный выброс энергии в свой ткацкий стан и вплетёт его в собственную субстанцию, вырастая во много раз больше нынешнего. Кэти и Либби стоят лицом к лицу, отчаянно надеясь, что, напротив, тварь уничтожена, испарена. Турбулентность быстро стихает. Прилив жёсткого белого света остывает до оранжевого и отступает, возвращая дому его лампы. И тогда те сущности, чьё происхождение уходит на бесчисленные тысячелетия и неисчислимые световые годы назад — к безымянному миру и безымянной расе, — вдруг теряют структуру так же стремительно, как слепленные снеговики в неожиданно летний день: массы вещества сползают на пол и растекаются не как талая вода, а непристойно — так могла бы разлагаться древняя плоть вампиров, живших чужой кровью, если бы её выставили перед крестом, прославленным на Голгофе. Эта инопланетная ткань, ещё недавно столь искусная в мимикрии, лежит неподвижная, серая и всё более сереющая, уже не тянется ни к какой форме и не клокочет в хаотических судорогах. От неё поднимается смрад: отчасти гнилое мясо и канализация, но ещё и горелая резина с плавящейся медью — вонь, которая почти наверняка подтверждает: у Молоха не будет воскресения.
Теперь в доме слышны только шелестящий шёпот дождя да хрип и свист ветра, врывающегося через пустой проём задней двери, — пока не взвывает одна сирена, а за ней другая.
Кэти и Либби смотрят друг на друга, но ни одна не говорит ни слова: для этой минуты слов попросту нет.
Если им и кажется, что они спасены и в безопасности, обе знают: безопасность — иллюзия. Если те, кто вытащил Молоха на поверхность Земли, решат скрыть правду, они состряпают версию с террористами или какими-нибудь другими злодеями. Они мастера подавлять истину и ослеплять выдумками убедительной сложности. Они не пощадят никого, кто знает правду и может открыть её гражданам, которым они якобы служат. Они будут уверены, что Либби знает слишком много. А то, что они найдут на Лестнице Иакова, наверняка убедит их, что Кэти, всё ещё не простившая несправедливость, которую ей пришлось пережить, — угроза правящему классу; а в их представлении это то же самое, что экзистенциальная угроза государству.
Они с девочкой не в непосредственной опасности. У них есть несколько дней, чтобы придумать, как уйти от своего настоящего прошлого в будущее, где им придётся быть не теми, кто они есть на самом деле. Но двигаться нужно немедленно — подальше от озера, от городка и от этого штата, пока не выставили блокпосты, чтобы подкрепить ложь о поиске террористов.
Чтобы убедиться, что девочка всё поняла, Кэти говорит:
— Мы оставляем всё это позади.
Либби кивает.
— Всё, чего мы хотим, — не здесь.
— Тогда пойдём и сделаем это.