Страница 188 из 224
Если Молох — оружие, как говорит Либби со слов тех, кто его изучал, то создан он не только для того, чтобы убивать, и не только для того, чтобы наводить ужас, но в равной мере и для того, чтобы лишать духа. Какая бы цивилизация ни придумала его, ни создала и ни выпустила на волю — возможно, легионами, тысячелетия назад, — это, должно быть, было воплощённое зло, апостолы нигилизма, желавшие доказать бессмысленность вселенной, ведя вечную войну со всяким разумным видом, на планетах известных им и неизвестных, даже после вымирания собственного рода. Они, должно быть, воевали с надеждой и самой идеей превосхождения, потому что биологический хаос, открывшийся здесь, глумится над понятием благого творения и над ценностью души, внушая отчаяние и готовность сдаться небытию.
Одежда и оружие Роберта Зенона валяются на полу, а сам он раскинулся на кровати — непристойность в самом грубом, омерзительном виде. Непристойна не его нагота, а то, чем он стал и во что продолжает превращаться. Если раньше в нём было фунтов сто семьдесят, то в нынешнем воплощении — больше трёхсот; складки плоти уложены слоями не так, как ткани располагаются в человеческом теле, а напоминают жёсткий гриб
polyporus igniarius
, который на Лестнице Иакова облепляет нижние стволы некоторых деревьев, словно стопку блинчиков, чуть сдвинутых один относительно другого. Огромная туша лоснится веществом, которое кажется жирнее пота. Широкие ступни, пальцы загнутые, в роговой броне. Увеличенные кисти, длинные лопатообразные пальцы. Шея толщиной с голову, а голова в полтора раза больше, чем должна быть. Даже при искажённых чертах в нём узнаётся Зенон, агент ISA. Вопрос о том, осталось ли в нём хоть что-то от того
человека
, каким он был, — какое-нибудь качество ума, хоть какая-то степень самосознания, — слишком чудовищен, чтобы его даже обдумывать. Ни с кем взглядом он не встречается, только смотрит в неподвижную точку над их головами. И не кричит ни от муки, ни с мольбой, потому что из раскрытого рта у него исходит тот самый звук, что начинался как шипение и вырос в электронный визг.
Как он, слияние, смог так чудовищно увеличиться за то короткое время, что прошло после убийства полицейского и бегства сюда, — вовсе не загадка. Либби говорила, что Молох и создаваемые им гибриды могут питаться чистой энергией, чтобы с поразительной скоростью наращивать материю. Из позвоночника этого урода выходит шнур толщиной примерно в дюйм — как коаксиальный кабель с позвонками, — тянется с кровати к электрической розетке в стене; накладка сорвана, и змеиное продолжение гибрида Зенона само вживилось в гнездо, высасывая ток для роста. Теперь Кэти замечает, что гора плоти едва уловимо пульсирует, что даже череп бьётся пульсом, словно кость непрерывно перестраивается и расширяется. Если эта лихорадочная скорость роста — не просто хаос, то смысл пока ускользает от Кэти, — пока не становится очевидным.
Старуха оцепенела при виде того, во что превратился её внук, но не отшатывается. И не дрожит, и не стоит со сжатыми кулаками в своей обычной позе ярости. Напротив, в выражении её лица есть что-то трудноуловимое, странный изгиб рта, что-то в чёрных глазах — не свет, но будто свет, — и всё это необъяснимо подсказывает: происходящее с Зеноном вызывает в ней не ужас, не страх, а чувство изумления, какого она никогда прежде не знала. Его превращение — демонстрация силы, превосходящей всё, что она когда-либо могла вообразить, а она из тех женщин, для кого сила — единственное, чему следует истово поклоняться. Будто в трансе, будто её зовёт тот самый сиренный голос, за которым Таннер Уолш пошёл в озеро в ночь своей гибели, тот же голос, что говорил с Кэти из кухонного слива, бабка приближается к отвратительной твари на кровати.
— Бобби? — говорит она.
— Нет, — предупреждает Кэти.
С большей скоростью и текучестью, чем у амёбы при делении, чудовище на кровати образует глубокую борозду разделения и со звуком, похожим на лаву, что сочится, булькает и потрескивает в жерле вулкана, разделяется на две сущности — не больше чем за двадцать секунд. Поначалу каждая из них имеет массу одного Роберта Зенона, распределённую по телу с одной ногой и одной рукой, словно это жертва неудачного суда неразумного царя Соломона. В каждом случае единственный глаз пялится из уродливого черепа: с одной стороны выпуклого, с другой — плоского. Вещество этого раздвоенного существа пластично, как амёбовидная цитоплазма; плоть перетекает, наполняя полноту двух Зенонов, как воздух расправляет наполовину сдувшиеся шары.
Сердце колотится как бешеное, и Кэти отступает на три шага к двери в холл, когда новообразованный Зенон — тот, что не прикреплён к розетке пуповинным кабелем, — поднимается с кровати. Он выглядит вполне реальным и безупречно сложенным мужчиной, каких она видела в жизни, — за одним исключением: у него нет ни яичек, ни пениса, словно в признание того, что он — продукт бесполого размножения. Учитывая, с каким гиперреализмом создано всё остальное, отсутствие этих органов похоже на заявление о презрении к продолжению рода через совокупление — а возможно, и ко всему, что из этого вырастает: к семье и узам, связывающим поколения.
Практика ведёт к совершенству. Молох достиг полного знания и мастерства в обращении с человеческим геномом, с белками и химией, необходимыми для безупречной мимикрии. Терпение — единственная добродетель дьявола, хотя семь лет для существа, пролетевшего тысячу раз по тысяче галактик, — всего лишь неделя, день, час.
— Бобби?
Когда старуха произносит его имя, он переводит взгляд на неё и говорит:
— Нонна.
Увлечённая ли сиренным голосом, или собственным искривлённым нутром, а может, и тем и другим сразу, она с изумлением смотрит на этого воскресшего двойника и касается ладонью его лица.
— Бобби?
— Нонна Джана, — говорит он, и голос у него ровный, холодный.
На кровати второй Зенон лежит как бесчувственный, привалившись к стопке подушек, всё так же уставившись в потолок с открытым ртом. Только теперь Кэти понимает, что однотонный визг немного ослаб и больше не исходит от лежащей фигуры. Теперь он доносится из смежной ванной, где дверь приоткрыта, а за ней клубится тьма.
Изначально визжали два электронных голоса, в точном согласии друг с другом. Внезапно громкость снова возрастает до прежнего уровня. Снова два источника издают пронзительный звук, а Зенон на кровати начинает пульсировать. Из него формируется новая плоть, слоями, смещёнными друг относительно друга, как свисающие грибные массы
polyporus igniarius
.