Страница 160 из 224
Бабушка Джана всю жизнь прожила в этом городе и в этом красивом доме с видом на озеро — с тех самых пор, как вышла замуж. Три молодые женщины у неё в прислуге убирают дом, ходят по магазинам и возят Джану, куда ей вздумается.
— Они меня обожают, Бобби, правда обожают, хоть эти сучки и обкрадывают меня почём зря. А что старухе делать? Уж лучше маленькие воры, которых знаешь, чем большие, которых не знаешь. У молодых нынче никакой чести.
В тот вечер Бобби и его бабушка одни в доме, ужинают на кухне. Готовит она великолепно, и красное вино превосходное. Начинают с
acquacotta
— тосканского крестьянского супа с капустой и фасолью. Есть ещё фокачча с луком, по-генуэзски.
С супом приходят семейные новости.
— Твой дядя Витторио — ему семьдесят шесть — только что взял пятую жену. Ей тридцать четыре. Я люблю брата больше жизни, но мы с тобой оба знаем: он мог бы куда большего добиться, если бы не принимал каждое решение своим хером.
— Твоя кузина Камилла такая дура, что можно подумать, будто какого-то французского младенца по ошибке подложили в итальянскую колыбель. Вся сияет: её младший мальчик, мол, станет священником. Нет, священники нам нужны — и венчать, и быстренько молитвами через Чистилище проводить, — но какая сумасшедшая сука захочет такого в семье?
— У твоего кузена Поли рак простаты. Кто бы мог подумать, что он вообще настолько мужик, чтобы у него простата была.
После супа она подаёт запечённую поленту с соусом болоньезе, и Бобби совершенно искренне рассыпается в похвалах, а потом говорит:
— Нонна, всё, что ты тогда для меня сделала, чтобы я поступил в Гарвард, сейчас вот-вот окупится по-крупному.
— В Гарвард ты сам себя затащил своими оценками,
dolce bambino
. Я только напихала денег в штаны этим ублюдкам из приёмной комиссии, из голубой крови, чтобы они поверили, будто твоя семья приехала сюда с самыми сраными пилигримами.
— Ну, диплом Гарварда здорово смазал мне дорогу в ФБР.
— Твой нонно в гробу бы перевернулся, доживи он до того дня, как ты переметнулся на сторону закона.
— И всё же я правильно сделал, что через шесть лет ушёл в ЦРУ.
— По крайней мере, это вытащило тебя из правоохранителей, да упокоит Господь душу твоего нонно. А когда ты пошёл в ISA, вот
тогда
он бы гордился тобой так же, как когда-то своим отцом за дружбу с Муссолини.
Примерно тогда, когда Бобби подписался на работу в ISA, бабушка рассказала ему о своей уверенности, что правительство ведёт какой-то странный проект на острове Рингрок, который она видит из разных комнат своего дома с видом на озеро. Подозрительность у неё в крови, а ещё у неё почти сверхъестественный дар — чуять, когда люди из кожи вон лезут, лишь бы скрыть свои настоящие намерения. Бобби отнёсся к её словам всерьёз. За несколько лет он задействовал связи в ЦРУ и использовал своё положение в ISA, чтобы собрать слухи о Рингроке и превратить слухи в факты. После долгих манёвров в прошлом году он стал начальником службы безопасности проекта на Рингроке.
— У меня всё в руках, Нонна: самая большая история века — да что там,
любого
века, — и я могу выжать из неё огромную выгоду.
— Рассказывай.
— Инопланетянин. И не из какой-нибудь вшивой страны третьего мира, а с другой планеты.
Он выкладывает ей всё: что у него на флешках все записи по проекту, — и она слушает, затаив дыхание.
—
Dolce bambino
, мне не терпится услышать, как ты пустишь эту информацию в дело и сорвёшь самый большой куш. Но сначала я поставлю на стол баранину.
Баранина у неё — обжаренная на сковороде с ягодами можжевельника, поданная с дроблёным перцем и спаржей.
Пока они отдают должное лакомству на тарелках, Бобби говорит:
— Эксперименты, которые они ставят на Рингроке, опасны так, что умом не объять. Это безумие, работа невыносимых людей, которые считают, что ошибаться не могут. И вот что самое вкусное: год за годом президент лично следил, чтобы на проект шли всё большие суммы по закрытым статьям бюджета — миллиарды!
Бабушка Джана хмурится.
— Какой ещё президент?
— Соединённых Штатов. Он же...
— Дурак.
— Да.
— Но наш дурак.
— Ты же даже не голосуешь.
— И без меня украдут.
— Вот в чём дело, Нонна. После всего, что правительство натворило в последние годы, люди будут в ужасе, когда узнают, на какие безумные риски они идут с этим Молохом. В настоящем ужасе. У меня есть видео. После него вся ковидная истерия нескольких лет назад покажется ерундой. Это взорвёт нынешнюю администрацию. Если я дождусь, пока другая партия выдвинет кандидата, и потом приду с этим к нему или к ней — как ты думаешь, кто станет директором ISA после выборов в ноябре?
Улыбка бабушки Джаны от удивления и восторга так широка, что кусочек баранины выпадает у неё изо рта. Она хлопает пухлыми ладонями и объявляет:
— Ты! Ты станешь директором тайной полиции.
— Полутайной. Люди знают, что мы существуем, но не знают, чем занимаемся.
— Бобби, когда ты сядешь в это кресло, на этот
трон
, ты узнаешь все их секреты, всё про всех этих ублюдков, даже про президента, и тогда ты будешь ими
владеть
.
— И всё благодаря тебе, — говорит Бобби. — Всему, что ты для меня сделала, всему, чему научила.
— Я
sopraffatta
, — говорит она и промакивает глаза салфеткой, будто вообще способна плакать.
Позже, после салата, за десертом из пудинга из чёрного винограда и пончиков из рикотты, она говорит:
— Пообещай мне,
dolce bambino
.
— Что именно пообещать, Нонна?
— Когда узнаешь все секреты — правь железной рукой.
— Так и будет. Не сомневайся.
— Железной рукой, а не как какой-нибудь гарвардский маменькин сынок.
— Гарвардские мальчики — ещё те хищники, Нонна. Бессердечные, в спину бьют только так. И женщины тоже.
— Но внутри они всё равно слабые, — говорит она. — Не будь слабым.
— Обещаю, не буду.
— Ломай этих ублюдков, сладкий, гни их под свою волю.
Он разливает по стопкам граппу, они чокаются, и она снова промакивает сухие глаза, чтобы он видел: сердце у неё переполнено.
Жизни других