Страница 12 из 224
Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента — «Гвоздика, лилия, лилия, роза».
Что-то ударяется о стену дома — мягкий глухой стук.
Кэти открывает глаза, садится на край кровати. В изумрудном свете цифр на табло она берёт в руку пистолет.
За первым звуком следует более тихий. Кажется, он доносится со стены, где окно.
Она легла спать босиком, но в джинсах и футболке — на случай если драма, что взбудоражила вечер, окажется лишь первым актом. Она встаёт, сжав пальцы ног в коротком ворсе ковра навахо.
Тишина возвращается, держится минуту, две — но она ей не верит.
На этом острове нет крупных животных — ни оленей, ни рысей, уж тем более медведей, — которые могли бы тереться о дом или стукнуться о него. Самые крупные хищники на Лестнице Иакова — рыжие лисы. Немногие совы охотятся по ночам и в полёте бесшумны; сидя на насесте, они либо выкрикивают свой фирменный клич, либо не подают голоса вовсе.
Осторожно обходя кровать, Кэти в темноте пробирается к окну.
Сойдя с ковра, она ощущает под ногами прохладный дубовый пол; холодок на мгновение пробегает от ступней по позвоночнику к затылку. Когда она делает шаг перед окном, скрипит половица.
Лунного света на западной стороне дома достаточно, чтобы сквозь стекло отбрасывались бледные тени защитных перекладин — на полупрозрачную ткань шторы.
Створчатое окно — квадрат тридцать на тридцать дюймов, достаточно большой, чтобы в него пролез незваный гость, если бы не перекладины, делящие проём на четыре квадрата. Каждая четверть — всего пятнадцать на пятнадцать дюймов.
Она стоит и смотрит на большой, смутно отпечатавшийся знак «плюс», прислушиваясь. Раньше, когда она была снаружи, поднимался лёгкий ветерок. Если он усилился до ветра, она его не слышит.
У неё перехватывает дыхание и учащается сердцебиение, когда сияние резко тускнеет и тени перекладин блекнут, пока не становятся почти неразличимыми — будто кто-то подошёл вплотную к окну снаружи и заслонил лунный свет.
Кэти корит себя за то, что так легко пугается. Ничего не произошло, кроме того, что полоска облака прикрыла часть яркого, изрытого кратерами диска.
За шторой что-то щёлкает по оконному стеклу.
Вздрогнув, она втягивает воздух, но палец так и не перемещается с предохранительной скобы на спуск. Скорее всего, дует лёгкий ветер и просто швырнул в стекло сухой ломкий клочок чего-то.
Клик, клик. Клик, клик, клик.
То ли ветер разыгрался, то ли кто-то проверяет стекло. Но зачем проверять его, если перекладины не дадут войти даже в том случае, если стекло разобьют?
Клик, клик.
Если там кто-то есть, он не может её дразнить, зная, что она стоит по эту сторону окна, — ведь здесь нет света, который выдал бы хотя бы самый смутный её силуэт.
Клик, клик, клик.
В начале лета июньские жуки целую неделю-другую бьются в окна, пока не выбьются из сил, но для этих жуков ещё слишком рано.
Она ждёт. Она слушает. Снаружи становится светлее, и тени перекладин снова темнеют на шторе.
Так что расслабься. Это всего лишь облако, которое теперь развернулось, отступило от луны. И ветерок — всего лишь ветерок, несущий то или это.
Кэти нащупывает шнур шторы и находит его.
В толстых каменных стенах этого дома окна утоплены в глубокие ниши, на уступы которых могли упасть принесённые ветром кусочки мусора. Лунный свет теперь, пожалуй, достаточно яркий, чтобы она увидела, что именно ударилось о стекло.
Она уже собирается потянуть за шнур, поднять штору — но медлит. Она не понимает, почему не рвёт его вниз. Вернее, понимает, но не хочет признаться себе в тревоге, потому что, чёрт возьми, она не из тех женщин.
Шорох где-то в другом месте дома отвлекает её от окна, и шнур выскальзывает из её руки.
Пытливый ум
Кэти знает этот небольшой дом так же хорошо, как чемпионка-гимнастка знает собственное тело. В кромешной темноте это место ей знакомо не меньше, чем при ярком свете. Она движется по комнатам с уверенностью человека, который слеп от рождения и никогда не жил нигде, кроме как здесь.
В прикроватной тумбочке у неё лежит маленький фонарик, но она оставляет его на месте. Если кто-то проверяет оборону жилища, ей не хочется рисковать и выдать ему своё местоположение. Лучшее, на что она может надеяться, — что он решит, что сейчас в доме никого нет. Если он придёт к такому выводу, то в попытке проникнуть внутрь станет смелее, даже безрассуднее. И если всё дойдёт до худшего, фактор внезапности окажется на её стороне.
Она быстро проходит из спальни в соседнюю кухню. Цифровые дисплеи на бытовой технике дают скудный свет — от него у неё появляется ощущение, будто она под водой.
Дребезжащий звук тянет её в коридор, мимо гостиной слева и студии справа, к входной двери. Кто-то, похоже, яростно — глупо — крутит дверную ручку туда-сюда, словно по-пьяному убеждён, что она рассыплется, если дёргать достаточно настойчиво.
Под этим жёстким лязгом ей мерещится едва уловимый звук дуба под нагрузкой — будто кто-то огромный и сильный наваливается на дверь всем весом, пытаясь продавить её. Но, возможно, это всего лишь плод воображения.
Потенциальный вторженец отступает. Ночь проваливается в тишину.
Сжав пистолет в двух руках, она ждёт.
— Ави, — шепчет она; это и зов, на который нельзя получить ответ, и напоминание самой себе об Обещании, которое она должна сдержать. Её жизни не закончатся здесь, не этой ночью.
Новый переполох заставляет её пройти через арку слева, в гостиную. Скребущий звук. Будто что-то когтями цепляется за камни, из которых сложена передняя стена дома. Ищет зацепку,
карабкается
.
Она следует взглядом за звуком и понимает тот миг, когда незваный гость перебирается на крышу.
За год до смерти Таннер Уолш заплатил кровельной компании, чтобы та приехала с материка, заменила износившееся основание и уложила новый сланец. Обшивка крыши крепкая, по сланцевым скатам легко передвигаться.