Страница 73 из 98
Она жила в небольшой квартире, мягкой и необыкновенно удобной, с маленькими столиками, низким диваном, тумбочками, пуфами, тоненькими полочками для книг и круглым стеклянным аквариумом, где неустанно плавала небольшая рыбка рыжевато-серого цвета. Про эту квартиру Володе говорил Николай:
– Поразительно, до чего все неудобно.
– Что именно?
– Да все: пепельницы маленькие, на одну папиросу, столики маленькие что на таком столе делать? Обедать нельзя, писать нельзя, только разве кофе пить. Пуфы маленькие и трещат, как орехи, – все неудобно. И аквариум – что это за аквариум? Это стакан какой-то и всего одна рыбка.
– Вот тебе бы аквариум, ты бы, наверное, крокодила туда пустил.
– Почему крокодила? Крокодил не рыба. Рыб надо.
– Да не карпов же, черт возьми?
– Карп – прекрасная рыба, – сказал Николай. – И очень питательная; и в стаканчике Аглаи Николаевны ты его не поместишь.
Володя. застал там Артура, который ему поклонился, как старому знакомому. Рядом с ним, на одном из тех самых пуфов, которые Николай находил такими неудобными, сидела дама лет тридцати четырех с презрительным и сухим лицом, насмешливыми глазами и особенной ленивостью тела, сразу в ней угадывавшейся, еще до того, как она делала какое-либо движение. Она чем-то не понравилась Володе. В ту минуту, когда он вошел, она возобновила рассказ о том, как она познакомилась с Monsieur Simon, ce pauvre M. Simon
[104]
[Мсье Симоном, этим бедным мсье Симоном (фр.).]
, который вообще очень мил, но ничего не понимает в женщинах. Артур высказал вежливое предположение, что M. Simon, может быть, не встречал до последнего времени женщин исключительных и что поэтому…
– Et avec ҫa?
[105]
[Ну и что? (фр.)]
– спросила дама.
Дело заключалось в том, что ce pauvre M. Simon имел счастье пользоваться благосклонностью рассказчицы – ее звали Odette, – он стал предъявлять ей такие неслыханные деспотические требования, что единственное объяснение этому Odette находила только в его исключительной глупости.
Позже, когда Володя лучше узнал Odette, он понял, насколько этот разговор был для нее характерен. Вся мужская половина человечества делилась для Odette на две неравные категории: тех, кто стремится к ее благосклонности, и тех, кто к ней не стремится. Вторых она не замечала, они для нее почти не существовали; и всякий раз, когда ей почему-либо приходилось более или менее близко сталкиваться с таким человеком, она находила, что он неинтересен и неумен и как-то особенно неуместен. Она теоретически понимала законность существования и таких людей, но это были совершенно чуждые и бесполезные явления; и в тех случаях, когда она поневоле должна была их замечать, она их презирала – даже не пониманием и не умом, а чем-то другим, что было важнее всего остального и чего эти люди, по-видимому, не знали. При всем этом она была не лишена своеобразной иронической верности в описаниях людей. Итак, ее внимание было привлечено первой, менее многочисленной категорией мужчин, но и здесь у нее постоянно возникали недоразумения. Многие из них – подобно этому бедному M. Simon – не были способны понять ее исключительность и ревновали друг к другу, что приводило Odette в бешенство и изумление.
– Cet imbécile de Simon
[106]
[Ужасная глупость со стороны Симона (фр.).]
, – рассказывала она, – заявляет, что я должна прекратить знакомство с Дюкро. Non! mais il y а des limites…
[107]
[Нет, ну есть же какие-то пределы (фр.).]
Дюкро мой старый друг и оттого, что он не нравится Симону и Альберту, – по мере ее рассказа мужские имена появлялись и исчезали, сменяясь одно другим и потом опять возникая, как тонущий человек, судорожно выскакивающий из воды много раз, – я должна с ним расстаться? Что же он сделал мне плохого, je vous le demande un peu?
[108]
[Скажите, пожалуйста (фр.).]
– Ничего, ce sont tout simplement des principes, qui doivent…
[109]
[Это попросту принципы, которые должны… (фр.)]
– Des principes? – с ужасом в голосе говорила Одетт. – Des principes? Non, mais vous êtes fou! Que voulez-vous que cela me fasse, des principes?
[110]
[Принципы? Принципы? Нет, но это безумие! Как, по-вашему, на что мне эти принципы? (фр.)]
Она, однако, твердо знала несколько вещей, которые заменяли ей принципы, она усвоила их еще в пятнадцатилетнем возрасте и с тех пор им никогда не изменяла. В минуты «безрассудной откровенности», как она сама потом говорила, она рассказывала очередному M. Simon свою жизнь – и все было так свежо и поэтично: детство и годы учения в закрытом заведении недалеко от Парижа, где был такой громадный сад, потом путешествие в Испанию – oh, Barcelone, oh, Madrid – бой быков, тореадоры с необыкновенным sex-appeal
[111]
[Сексуальным обаянием (англ.).]
и M. Simon оставалось только удивляться, как до сих пор ему не приходило в голову задуматься над этой чертой тореадоров, которая, по мнению Odette, была, в сущности, самой для них характерной; опасности же, которым подвергались эти люди, носили добавочный характер, «иллюстративный», как она говорила. После Испании была Англия, после Англии Америка и так все вплоть до того дня, когда Odette впервые вышла замуж за человека, который не сумел ни понять ее прелестной непосредственности, ни оценить независимости ее взглядов от вздорных моральных принципов. «Это был мой первый муж, – говорила Odette. – До мужа у меня был только один роман с Дюкро. О, это было ужасно». Это было действительно нехорошо: шестнадцатилетней Odette впервые делали операцию, чтобы избежать последствий ее романа с Дюкро, – и Odette семнадцать лет спустя отчетливо помнила летний день, желтоватые, матовые стекла клиники, длинное и невыразимо тоскливое ожидание операции, невыносимый и неиспаряющийся запах хлороформа – и потом тяжелое пробуждение с отчаянным сознанием того, что она задыхается от этого запаха, и долгой режущей болью ниже поясницы.