Страница 69 из 98
Бюро было большое, прохладное, с кожаными креслами; на стенах висели плакаты вертикальных и горизонтальных разрезов всевозможных автомобилей, фотографии сложных машин с гигантскими рубчатыми колесами; за столиком сидела дактилографистка с красивым, но деревянно неподвижным лицом и черным accroche-coeur’ом
[90]
[Замысловатым завитком (фр.).]
на лбу, необыкновенно почему-то неуместным. Вирджиния даже не поднялась в контору, которая находилась на втором этаже, и сказала, что вернется к пяти часам. Володю встретил этот самый старательный француз, о котором говорил Николай, человек среднего роста, совершенно безличный; и даже голос у него был такой, что Вирджиния о нем сказала:
– Всякий раз, когда мне в телефон отвечает автомат: «Votre correspondant a changé de numero, veuillez consulter le nouvel a
[91]
[Ваш корреспондент изменил свой номер, пожалуйста, поищите его в новом ежегодном справочнике (фр.).]
, – мне кажется, что я узнаю его голос, и мне хочется сказать: «Bonjour, M. Dumat, comment allez vous?»
[92]
[Здравствуйте, мсье Дюма, как поживаете? (фр.)]
.
Он был убежден в необычайной важности своей работы и в ее чрезвычайной сложности. Почтительно и любезно улыбаясь, он долго излагал Володе самые простые вещи и о каждой из них говорил с увлечением и особенно торжественным языком, точно все это происходило в академии, а не в конторе.
– Видите ли, monsieur, эти досье распределены по номерам. Что такое классификация? – Володя посмотрел на него с любопытством. – Классификация, – продолжал monsieur Dumat, – veuillez consulter le nouvel a
Володя через полчаса убедился, что все было чрезвычайно несложно. Он, однако, не сказал этого M. Dumat.
В час дня он спустился вниз и пообедал в соседнем ресторане. В пять – с не женской точностью – наверх поднялась Вирджиния.
– Бедный мальчик устал? – с насмешливым участием спросила она.
Володя ограничился вздохом, и они поехали домой. Николая еще не было, Володя прилег на диван в своей комнате и сразу так крепко заснул, что проснулся только в восемь часов от того, что его за плечо тряс Николай, зовущий его обедать.
– Сначала обедать, потом кататься, потом на Монмартр, – сказал Николай. – Реплик не нужно.
– Я уже Вирджинии сказал, что вы оба сумасшедшие.
– Да-да, – согласился Николай, – не будем спорить. На обед, между прочим, фаршированная утка.
После обеда Володя спустился по лестнице последним. Вирджиния и Николай шли впереди. Вечер был очень теплый, автомобиль тускло сверкал у подъезда.
– А кто теперь будет править? – спросил Володя.
– Николай не позволяет мне сидеть за рулем, когда он ездит со мной, – ответила Вирджиния.
– Я его понимаю, я бы тоже не позволил.
– Вы любите неторопливую езду, vous serez bien servi
[93]
[Вы останетесь довольны (фр.).]
, – сказала Вирджиния.
Николай бережно усадил ее, раскрыл дверцу перед Володей.
– Желаете-с прокатиться, Владимир Николаевич? – Сел наконец сам, и автомобиль медленно и плавно двинулся по блестящему асфальту.
Володя откинулся назад, Николай обернулся, потом посмотрел смеющимися глазами на Вирджинию, и автомобиль вдруг понесся с чудовищной, как показалось Володе, скоростью: как ни быстро ездила Вирджиния, Николай ездил еще в два раза быстрее.
– Ты с ума сошел? – закричал по-русски Володя.
Улыбающееся лицо Вирджинии обернулось и тотчас же исчезло, сместившись вправо, и на его месте возникло мгновенно выросшее и пропавшее дерево – Николай въехал в лес. Не замедляя хода, он пролетел по широкой аллее, свернул в глубь леса, поднялся на гору и под сплошным, влажно-прохладным и темным сводом деревьев, освещая путь ослепительными световыми ручьями фонарей, он ехал все дальше и дальше, и прошло всего несколько минут, когда он сказал Володе:
– Въезжаем в Версаль, тот самый, с карпами времен Людовика Четырнадцатого.
В этот вечер, проезжая через Елисейские Поля и большие бульвары, поднимаясь по узким и кривым, пахнущим кошками улицам верхнего Монмартра до кабаре Lapin agile
[94]
[Проворный кролик (фр.).]
, Володя видел Париж таким, каким потом никогда уже не мог увидеть. Эти все время движущиеся в неведомых направлениях огни, бесконечно смещающиеся световые сферы фонарей и это ни на секунду не прекращающееся движение – точно ритм сказочного, огромного и сверкающего мира, возникшего в чьем-то блистательном воображении и чудесно расцветающего сейчас здесь, перед его глазами, под вырывающимися яркими музыкальными флагами из открытых, зеркально громадных витрин кафе, уносимыми тотчас же легким, парижским ветром – и неповторимо тающий, как ежеминутно являющееся воспоминание, воздух. Много раз потом, проходя или проезжая мимо этих же мест, по этим же бульварам, в такие же вечера ранней осени, Володя тщетно пытался воскресить и воссоздать это впечатление, но оно было невозвратимо, как прошедший и исчезнувший год. В Lapin agile некрасивая, но чем-то чрезвычайно привлекательная женщина пела Беранже:
Oh, que je regrette
Le bras dodu
La jambe bien faite,
Et le temps perdu…
[95]
[Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная! – пер. В. С. Курочкина.]
И песенку Un peu de tes yeux
[96]
[Взглянуть бы в твои глаза (фр.).]
, потом был поздний, рассветный Монпарнас и мутные Halles
[97]
[Здесь: Центральный рынок (фр.).]
– и домой Володя ехал, почти засыпая.
На следующий день, в воскресенье, контора Николая была закрыта, и сразу после завтрака Володя ушел к себе.
– Надо кое о чем подумать.
– Иди, фантазируй.
– Иду.