Рассказчица

Парнишка испуганно уставился на меня. Одежда на нем была рваная и грязная, но в отличие от всех вокруг, исхудавших от голода, под рубашкой у него просматривались рельефные мышцы. Он шагнул вперед.

– Не двигайся, или я убью тебя! – заорала я и в тот миг сама верила, что способна на это.

– Я знаю, что случилось с твоей матерью, – сказал он.

Я, придумавшая роман об упыре – ожившем мертвеце, который влюбился в обычную девушку, не могла поверить в историю, рассказанную этим пареньком. Его звали Герш, и он был с моей матерью в товарном поезде, который уехал из гетто. Их отвезли за сорок четыре мили от Лодзи, в Коло. Потом всех пересадили в другой состав, который отправился по узкоколейке в Поверце. Добрались они туда уже к вечеру и провели ночь в нескольких километрах от деревни, на заброшенной мельнице.

Там Герш и встретился с моей матерью. Она сказала, что у нее есть дочь примерно такого же возраста, как он, и она беспокоится о ней. Она надеялась, что появится какой-нибудь способ передать весть о себе в гетто, и спросила Герша, остались ли и у него там родные.

– Она была похожа на мою мать, – сказал Герш. – Мои родители оба попали во вторую облаву. Я думал, может быть, нас отвезут в то же место на работы и я снова увижу их.

Теперь мы сидели за столом с Басей и отцом, который жадно ловил каждое слово Герша. Ведь, в конце концов, если он здесь, разве это не означает, что моя мать тоже может скоро объявиться?

– Продолжай, – торопил парнишку отец.

Герш почесал болячку на руке. Губы у него дрожали.

– Утром солдаты разделили нас на маленькие группы. Ваша мать попала в ту, которую посадили в фургон, а я – в другую, где были десять молодых мужчин, высоких и сильных. Нас отвезли к большому каменному зданию и завели в подвал. Все стены там были исписаны именами, и одна фраза на идише: «Кто сюда войдет, живым не выйдет». Еще там было окно, заколоченное досками. – Герш громко сглотнул. – Но сквозь него было слышно. Подъехал еще один грузовик, и какой-то немец сказал привезенным людям, что их отправят на запад, на работы. Только сперва им нужно принять душ и переодеться в чистую одежду, которую продезинфицировали. Люди в грузовике начали хлопать в ладоши, а потом, немного погодя, мы услышали, как мимо окна нашего подвала шаркают босые ноги.

– Значит, с ней все в порядке, – выдохнул отец.

Герш опустил глаза:

– На следующее утро меня забрали на работу в лес с остальными, кто провел ночь в подвале. Уходя, я заметил у дома большой фургон. Задняя дверь была открыта, и к кузову приставлен трап, чтобы забираться внутрь. На полу лежала деревянная решетка, как в общественных банях, – продолжил Герш. – Но мы не полезли в фургон, а вместо этого поехали в грузовике с брезентовыми бортами. С нами отправились человек тридцать эсэсовцев. Там была вырыта огромная яма. Мне дали лопату и приказали делать ее еще больше. В восемь утра подъехал фургон. Он был похож на тот, что я видел в усадьбе. Несколько немцев открыли двери и быстро отбежали от него, а изнутри повалил серый дым. Прошло минут пять, и солдаты приказали троим из нас залезть внутрь. Я был одним из них. – Герш втянул в себя воздух, как через соломинку. – Люди внутри, они умерли от газа. Некоторые держались друг за друга. Они все были в одном нижнем белье. И кожа у них была теплая. Некоторые еще шевелились, таких пристреливал один из эсэсовцев. Тела вытаскивали наружу и обыскивали, нет ли при них золота, драгоценностей или денег. Потом сбрасывали в яму, а полотенца и мыло, которые им дали для душа, собирали, чтобы отвезти обратно для следующей партии.

Я смотрела на Герша, разинув рот. Это какая-то бессмыслица. Зачем пускаться на такие сложности, чтобы убивать людей – людей, которые производили вещи, необходимые для ведения войны? А потом я стала мысленно рассуждать: Герш здесь, а моя мать – нет; Герш видел тела, которые выгружали из фургонов.

– Ты врешь! – выпалила я.

– Лучше бы так и было, – прошептал он. – Ваша мать, она была в третьем фургоне в тот день.

Отец опустил голову на стол и заплакал.

– Шестерых парней, которых забрали в лес, убили, потому что они работали недостаточно быстро. Меня – нет, но жить мне не хотелось. Я собирался повеситься в подвале той же ночью. Потом я вспомнил, что, хотя у меня не осталось родных, у вашей матери они еще есть. И подумал, может быть, мне удастся вас отыскать. На следующий день во время поездки в лес я попросил сигарету. Эсэсовец дал мне одну, и вдруг все в грузовике стали просить у него закурить. Солдат отвлекся, а я вынул из кармана ручку, проделал дырку в брезенте, разорвал его и выпрыгнул из грузовика. Солдаты начали стрелять, но не попали в меня. Я бежал через лес, пока не нашел какой-то сарай, где спрятался под сеном. Просидел там два дня, а потом улизнул и вернулся сюда.

Я слушала Герша, хотя мне хотелось сказать ему, что он дурак, зачем снова лезть в гетто, когда все мы хотели выбраться отсюда. Но если выезд из гетто означал смерть в фургоне, полном газа, может, Герш не так уж и глуп. Я не могла до конца поверить его словам, но отец сразу закрыл тканью единственное в доме зеркало, сел на пол и разорвал на себе рубашку. Мы с Басей последовали его примеру и стали оплакивать мать так, как велит нам наша религия.

В ту ночь, услышав плач отца, я села на край матраса, на котором раньше спали они с матерью. У нас, теснившихся в этой квартирке, теперь места было больше, чем нам нужно.

– Минка… – произнес отец так тихо, что, может быть, я это придумала. – На моих похоронах, проверь… проверь… – Он умолк, не в силах сказать то, что хотел.

За ночь волосы у него поседели. Если бы я не видела этого своими глазами, то никогда не поверила бы, что такое возможно.

Вероятно, понять это сложнее всего: как ужас может стать обыденностью. Раньше я пыталась представить, как можно смотреть на упыря, высасывающего кровь из тела только что убитого человека, и не отворачиваться от этого жуткого зрелища. Теперь я знала на собственном опыте: когда у тебя на глазах старую женщину убивают выстрелом в голову, можно вздыхать оттого, что ее кровь брызнула тебе на пальто. Можно услышать звуки перестрелки и глазом не моргнуть. Можно не ждать самого худшего, потому что оно уже произошло.

Мне так казалось.