Рассказчица

– Умереть? Глупая корова! Вы не умрете. Я уже неделю езжу в этом грузовике. Вас просто отвезут в штаб к офицерам.

Вспомнив, каким взглядом тот мужчина посмотрел на Дарью, я задумалась: что же мы будем там делать для офицеров?

Мы ехали по улицам города, где я выросла, но что-то изменилось. Детали, знакомые с детства, – мальчик, продававший газеты, торговка рыбой в огромной шляпе, портной, выходивший из лавки покурить и щурившийся на солнце, – все эти привычные лица исчезли. Даже сооруженные немецкими солдатами виселицы разобрали. Это напомнило мне историю, которую я когда-то написала, про одну девочку. Как-то раз она проснулась и обнаружила, что память о ее пребывании в этом мире полностью стерта: родные не узнавали ее, в школе не нашлось никаких документов; история, которой не было. Как будто прожитая жизнь приснилась мне.

Через пятнадцать минут мы въехали в другие ворота, которые тоже заперли за нами. Казармы немецких солдат размещались в бывших правительственных зданиях Лодзи. Нас выгрузили из машины и отвели к широкоплечей женщине с красными потрескавшимися руками. Она говорила по-немецки, но было ясно, что некоторые девочки уже знали, что им придется делать, так как раньше их уже отправляли на эту работу. Нам всем дали по ведру, тряпки, немного нашатырного спирта и велели идти вслед за женщиной. Время от времени она останавливалась и отправляла какую-нибудь из девушек в то или другое здание. Дарью и ту девчонку, которая обозвала меня коровой, послали в большой каменный дом, на крыше которого висел огромный нацистский флаг.

Я шла за женщиной, пока мы не оказались в жилой зоне с квартирами, которые лепились друг к другу, будто зубы в челюсти.

– Ты, – сказала немка, – будешь мыть здесь окна.

Я кивнула и взялась за дверную ручку. Наверное, здесь жили немецкие офицеры, потому что это место не походило на другие казармы, которые я видела. Тут не было коек и многоярусных подставок для обуви, зато стояли красивые резные деревянные бюро и односпальная кровать, незастеленная. Посуда была аккуратно составлена на сушилке рядом с раковиной. На столе стояла тарелка с ярким, как цветок, пятном джема на ней.

У меня потекли слюнки. Я не ела джема уже… целую вечность.

Но я догадывалась, что за мной наверняка следят через какую-нибудь щель. Выбросив из головы все мысли о еде, я взяла из ведра тряпку и подошла к одному из восьми окон в квартире.

Я в жизни ничего не мыла. Мама всегда готовила, убиралась, раскладывала по местам мои вещи. Даже теперь Бася каждое утро расправляла на нашей постели одеяло и аккуратно подтыкала его, загибая углы.

Взяв бутылку с нашатырем, я вытащила пробку и рыгнула от неприятного запаха. Мигом прикрыла заслезившиеся глаза, села на стул у стола и оказалась один на один с тарелкой.

Я быстро обмакнула в джем указательный палец и облизала его.

О боже, на глаза снова навернулись слезы, теперь уже совсем по другой причине. В голове яркими вспышками заполыхали воспоминания. Как я ела отцовские булочки, намазанные свежим маслом и сваренным матерью клубничным вареньем. Как собирала голубику в деревне, где находилась фабрика отца Дарьи. Как лежала на спине и представляла себе, что облака в небе – это самокат, попугай, черепаха. Как бездельничала, потому что это отличное занятие для ребенка.

У джема был вкус ленивого летнего дня. Вкус свободы.

Я так замечталась, что не услышала шагов, предвещавших появление офицера, который через мгновение повернул ручку двери и вошел в свое жилище. Вскочив со стула, я быстро подхватила ведро, бутылка с нашатырем выпала у меня из рук на пол, а из ведра выплеснулась вода. Воскликнув: «Ой!», я упала на колени и стала вытирать пролитое тряпкой.

Немец был примерно одного возраста с моим отцом, его седые волосы хорошо сочетались с блестящими пуговицами на мундире. Он окинул меня, сжавшуюся на полу, быстрым взглядом и сказал по-немецки:

– Быстро заканчивай свою работу, – а потом, думая, что я его не понимаю, указал на окно.

Я кивнула и отвернулась, слыша, как под ним скрипнул стул и зашуршали газетные листы. Трясущимися руками я снова откупорила бутылку с нашатырем, зажала нос и попыталась засунуть тряпку в узкое горлышко. Мне удалось намочить только уголок. После чего я осторожно прижала его к стеклу в самом грязном месте, как будто промывала рану.

Через несколько секунд офицер поднял на меня глаза и сухо сказал:

– Schneller[46].

С бешено колотившимся сердцем я обернулась к нему и пролепетала на его родном языке, чтобы он не разозлился еще больше:

– Простите, я никогда раньше этого не делала.

Немец удивленно приподнял брови:

– Ты говоришь по-немецки?

Я кивнула:

– Это был мой любимый предмет.

Офицер встал со стула и подошел ко мне. Я испугалась и затряслась, у меня даже коленки стукались друг о дружку; подняла руку, чтобы защитить голову от неизбежного удара, но вместо этого офицер вытащил тряпку из моего сжатого кулака, налил на нее немного нашатыря и стал протирать стекло длинными мягкими движениями. Тряпка почернела от грязи, поэтому офицер сложил ее так, чтобы чистая часть оказалась сверху, и налил на нее еще немного спирта, после чего продолжил мыть свое окно, а когда закончил, взял газетный лист и принялся тереть им стекло.

– Так можно просушить его, чтобы не осталось разводов, – объяснил немец.

– Danke, – тихо сказала я и протянула руку за тряпкой и бутылкой с нашатырем, но офицер только покачал головой.

Он продолжил мытье остальных окон. Наконец стало казаться, что не осталось преграды между квартирой, где мы заключили какое-то странное перемирие, и миром снаружи, где я ни на что не могла положиться.

Офицер взглянул на меня:

– Повтори все, чему ты научилась.

Я отрапортовала, как солдат, четко и быстро описав на безупречном немецком каждый шаг в процессе мытья окон, словно от этого зависела моя жизнь; впрочем, возможно, так и было. Когда я замолчала, офицер посмотрел на меня так, будто я музейный экспонат, какого он прежде никогда не видел.

– Если бы ты сейчас не стояла передо мой, я не подумал бы, что ты не из наших. Ты говоришь как немка.