Страница 67 из 146
Отец Черниски был пьяница, и я не сомневалась, что единственное известное ему немецкое слово – это «Lager»[38]. Но говорить об этом вслух было ни к чему, герр Бауэр думал так же.
– Продолжайте заниматься самостоятельно, – с жаром произнес он. – Вы добьетесь прекрасных успехов. – Затем герр Бауэр встретился со мной взглядом и впервые обратился ко мне по-польски: – Это было честью и привилегией для меня – преподавать вам, – сказал он и пошел вниз по лестнице, а я кинулась в уборную и залилась слезами.
Я плакала о герре Бауэре, о Йозеке и о себе. Я плакала, потому что теперь не смогу погружаться в мечты о герре Бауэре, а значит, придется больше времени проводить в реальности. Я плакала, потому что воспоминания о первом поцелуе сопровождались у меня приступами тошноты. Потому что мой мир превратился в бушующий океан, и я в нем тонула. Умыв лицо холодной водой, я пошла в класс, но глаза у меня остались красными и припухшими. На уроке математики отец Ярмик спросил, все ли со мной в порядке, и я ответила, что вчера вечером мы получили неприятные известия от одной моей кузины из Кракова.
В те дни никто не удивлялся таким ответам.
Выйдя из школы, я, как обычно, сразу направилась в пекарню. И вдруг – уж не призрак ли мне привиделся? Прислонясь к фонарному столбу, на другой стороне улицы стоял Йозек Шапиро. Я ахнула и побежала к нему, а оказавшись рядом, увидела, что кожа вокруг его глаз желтая и лиловая – всех оттенков сходящего синяка, посреди левой брови – заживающий порез. Я хотела прикоснуться к его лицу, но он перехватил мою руку. Один из пальцев у него был привязан к шине.
– Осторожно, – произнес Йозек. – Все еще больно.
– Что они с тобой сделали?
Он опустил вниз мою руку и, оглядываясь на спешащих по своим делам прохожих, сказал:
– Не здесь.
Йозек повел меня за собой прочь от школы. Всем окружающим мы, вероятно, казались обычной парочкой. Но я понимала, что это не так: Йозек так крепко держал мою руку, будто вязнул в зыбучих песках и нуждался в спасении.
Мы прошли по уличному рынку, мимо торговца рыбой, телеги с овощами и оказались у служебного входа в какое-то незнакомое здание. Что бы ни собирался сказать мне Йозек, я надеялась, он не оставит меня одну искать путь к дому.
– Я так беспокоился о тебе, – наконец произнес он. – Я не знал, удалось ли тебе выбраться.
– Я гораздо крепче, чем выгляжу, – ответила я, приподняв подбородок.
– А я, как выясняется, нет, – прошептал Йозек. – Они били меня, Минка. Сломали мне палец, чтобы выпытать, кто мой отец. Я не хотел говорить. Думал, они придут за ним и сделают с ним что-нибудь. Но вместо этого они взяли его деньги.
– Но почему? – спросила я. – Что ты им сделал?
Йозек посмотрел на меня и тихо проговорил:
– Я существую.
На мои глаза снова навернулись слезы, но мне не хотелось плакать при Йозеке, и я закусила губу.
– Мне жаль, что с тобой случилось такое.
– Я пришел дать тебе кое-что. На следующей неделе мы уезжаем в Санкт-Петербург[39]. У моей матери там живет тетка.
– Но… как же твоя работа? – тупо возразила я, желая забыть о словах, которые он только что произнес.
– В России тоже есть газеты. – Йозек едва заметно улыбнулся. – Может быть, однажды я прочитаю в одной из них твою историю про упыря. – Йозек засунул руку в карман. – Ситуация тут будет ухудшаться. У отца есть знакомые по работе. Друзья, которые хотят ему помочь. Мы поедем в Россию как христиане, нам сделали документы.
Я бросаю на него быстрый взгляд. С такими бумагами можно ехать куда угодно. Они доказывали, что вы арийцы. А это означало, что вас будут пропускать везде свободно, без задержек, не арестуют, не депортируют.
Если бы у Йозека были такие документы неделю назад, его не избили бы эсэсовцы. Но тогда он не оказался бы и в кафе «Астория».
– Отец хочет, чтобы случившееся со мной больше никогда не повторилось. – Йозек торжественно показал мне документы. Они были, как я поняла, не на юношу его возраста, а на девочку-подростка. – Ты спасла мне жизнь. Теперь моя очередь спасти тебя.
Я отшатнулась, как будто эта бумага могла загореться.
– Отец не смог достать документы для всей вашей семьи, – объяснил Йозек. – Но, Минка… ты можешь поехать с нами. Мы скажем, что ты – моя кузина. Мои родители позаботятся о тебе.
Я покачала головой:
– Как я могу стать частью твоей семьи, зная, что бросила свою на произвол судьбы.
– Я знал, что ты так скажешь, – кивнул Йозек. – Но все равно возьми. Может, ты когда-нибудь передумаешь.
Он вложил документы мне в руку и сжал мои пальцы, потом привлек меня к себе. Бумаги оказались между нами клином, который разделит нас, как любая ложь.
– Береги себя, Минка, – сказал Йозек и снова поцеловал меня, но на этот раз губы его были жесткими, как будто он говорил на чужом языке.
Час спустя я сидела в пышущем жаром нутре отцовской пекарни, ела булочку, которую он готовил для меня каждый день, – с особым образом закрученной верхушкой и начинкой из корицы и шоколада. В это время дня мы были одни; работники пекарни приходили сюда до зари и уходили домой в полдень. Я сидела на табурете, зацепившись ступнями за его ножки, и смотрела, как отец формует багеты. Он укладывал их, чтобы подошли, в посыпанную мукой и сложенную волнистыми складками плотную пекарскую салфетку, проверял, как они поднялись, нажимая на каждый пальцем, отчего на упругом, как попка младенца, тесте оставались ямочки, которые быстро исчезали. Края спрятанной в лифчик бумаги обжигали мне кожу. Я представила, что перед сном разденусь и увижу у себя на груди вытатуированное имя какой-то девушки-гойши[40].
– Семья Йозека уезжает, – сказала я.
Руки отца, всегда находившиеся в движении, замерли над тестом.
– Когда ты виделась с ним?
– Сегодня. После школы. Он хотел попрощаться. – (Отец кивнул и вытянул тесто в небольшой брусок.) – Мы тоже уедем? – спросила я.
– Если мы это сделаем, Минуся, кто будет кормить людей?
– Безопасность важнее. Особенно притом, что Бася ждет ребенка.
Отец стукнул ладонями по столу, подняв небольшую мучную бурю.
– Ты думаешь, я не могу обеспечить безопасность своей семьи? – проревел он. – По-твоему, для меня это не важно?
– Нет, папа, – прошептала я.
Он подошел ко мне и взял за плечи: