Рассказчица

– Это глупо, но я представлял, что у вас карие глаза. Не голубые. – (У меня отваливается челюсть.) – Хотя голубые мне тоже нравятся, – добавляет Лео. – Вам идет.

– Больше вам нечего сказать? – отзываюсь я. – Правда?

Он пожимает плечами:

– Если вы думали, что я убегу с криками, увидев у вас на лице несколько серебристых линий, как у киборга, простите, что разочаровал.

– Киборга?

– Слушайте, я мало вас знаю, но вы, похоже, немного зациклены на своей внешности. Ваш физический облик для меня гораздо менее интересен, чем тот факт, что вы навели меня на Джозефа Вебера.

При упоминании этого имени я встряхиваю головой, чтобы прочистить мозги.

– Я говорила с ним вчера. Он совершил столько ужасных вещей.

Лео запускает руку в потертый портфель и вынимает из него папку.

– Знаю, – говорит он. – Вот почему и решил, что нам с вами пора познакомиться.

– Но вы сказали, мне придется пообщаться с одним из ваших историков.

Шея у Лео краснеет.

– Я оказался поблизости.

– Вы приехали в Нью-Гэмпшир по какому-то другому делу?

– В Филли, – уточняет Лео. – Это недалеко.

До Филадельфии отсюда восемь часов езды на машине. Я отступаю назад, придерживая дверь, и говорю:

– Ну что ж, тогда вы, наверное, проголодались.

Лео Штайн ест бриоши одну за другой. Первая партия испеклась отлично, булочки получились невероятно воздушными. Я подала их теплыми с чаем и джемом.

– Мм… – с наслаждением мычит Лео и от удовольствия даже прикрывает глаза. – В жизни ничего подобного не пробовал.

– В Вашингтоне нет пекарен?

– Откуда мне знать. Мой рацион состоит из паршивого кофе и сэндвичей, которые я покупаю в автоматах.

Последние два часа я рассказывала Лео о том, что сообщил мне Джозеф. А между делом формовала бриоши, смазывала их яйцом и пекла. Мне легче говорить, когда руки чем-то заняты. С каждым словом, слетающим с губ, я избавлялась от тяжести, как будто мои фразы состоят из камней, и кажется, по мере рассказа я перекладывала свою ношу на плечи Лео. Он делает заметки в рабочем блокноте, внимательно изучает вырезку из газеты, которую я сунула в карман, прежде чем ушла от Джозефа, с напечатанной в местной газете Вевельсбурга заметкой и фотографией, где Райнер Хартманн ест торт.

Потом Лео поднимает на меня глаза, он как будто ничуть не удивлен.

– Вы собираетесь сами поговорить с Джозефом? – спрашиваю я.

– Пока нет. Вы наладили с ним хороший контакт. Он вам доверяет.

– Он рассчитывает, что я прощу его, а не сдам органам.

– Прощение – это из области духа. Наказание – дело закона, – говорит Лео. – Одно не исключает другого.

– Значит, вы простили бы его?

– Я этого не говорил. Это вообще не мое дело и не ваше, если вам интересно мое мнение. Прощать – все равно что изображать из себя Господа Бога.

– То же самое и с наказанием, – замечаю я.

Лео вскидывает брови и улыбается:

– Разница в том, что Бог не испытывает ни к кому ненависти.

– Удивительно, что вы верите в Бога после знакомства с таким количеством злых людей.

– Как я могу не верить после знакомства со столькими выжившими? – спрашивает Лео и вытирает салфеткой губы. – Значит, вы видели его татуировку, – уточняет он.

– Я видела отметину, на месте которой могла быть татуировка.

– Где? – Лео поднимает руку. – Покажите.

Я прикасаюсь к его левому бицепсу чуть выше подмышки и сквозь хлопковую рубашку чувствую тепло кожи.

– Здесь. Она похожа на ожог от сигареты.

– Именно на этом месте эсэсовцам и набивали группу крови, судя по сведениям, собранным к настоящему времени. С ними согласуются его заявления и о службе в Первой пехотной бригаде СС в сорок первом, и о работе в Освенциме-Биркенау после сорок третьего.

Лео открывает папку и кладет ее на стол между нами. Я вижу зернистую фотографию молодого человека в нацистской форме с черепами на лацканах мундира. Вероятно, это Джозеф, но точно определить я не могу и читаю: «ХАРТМАНН РАЙНЕР», – пока Лео вытаскивает снимок из-под скрепки. Еще там острым почерком написан какой-то адрес и буквы «АВ», должно быть, его группа крови. Лео быстро закрывает папку – (секретная информация, думаю я) – и кладет фото рядом с вырезкой из газеты.

– Вопрос: это один и тот же человек?

На вырезке Джозеф – юноша, на фотографии – мужчина. Качество обоих снимков оставляет желать много лучшего.

– Не могу сказать. Но разве это важно? Я имею в виду, если все остальное, что он говорил, сходится?

– Ну, – отвечает Лео, – возможны варианты. В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Верховный суд постановил, что все, кто служил охранниками в концлагерях, принимали участие в происходящем там и своими действиями поддерживали это, включая убийства, если мы говорим об Освенциме-Биркенау. В проведенном судом анализе принималось к сведению заявление, сделанное много лет назад одним из подозреваемых на суде в Германии, что если немецкие власти вынесут ему приговор, то должны осудить всех, кто служил в лагере, так как лагерь выполнял определенную цепочку функций, и каждый участник этой цепочки имел свою, иначе весь аппарат уничтожения перестал бы работать. Следовательно, все в Освенциме – от охранников до снабженцев – виновны в том, что там творилось, так как знали о происходящем за колючей проволокой и исполняли свои обязанности. Представьте ситуацию: вы с вашим парнем решили убить меня в моем кабинете и договорились, что, пока он внутри гоняется за мной с ножом, вы стоите снаружи и держите дверь закрытой, чтобы я не мог убежать. Вас обоих осудят за убийство при отягчающих обстоятельствах. Это просто распределение обязанностей при совместном преступлении.

– У меня нет парня, – вдруг срывается у меня с языка. Оказывается, произнести эти слова вслух гораздо легче, чем я думала. Я вовсе не чувствую себя так, будто у меня из груди вырвали сердце, нет, я словно состою из гелия. – То есть он был, но… – Я пожимаю плечами. – Все равно он не стал бы убивать вас в вашем кабинете в ближайшее время.

Лео краснеет:

– Полагаю, это означает, что сегодня я могу спать спокойно.

Я откашливаюсь:

– Значит, нам нужно только доказать, что Джозеф работал в Освенциме. Если он сам признался, разве этого не достаточно?

– Зависит от того, насколько достоверно его признание.

– Неужели суд может решить, что он лжет?