Рассказчица

Вечером мои ребята пьянствовали в местном трактире. Я сидел снаружи под звездами и слушал благословенную тишину. Ни треска выстрелов, ни криков, ни плача. У меня была бутылка шнапса, уже почти пустая после двух часов возни с ней. В трактир я не заходил, пока его не покинули мои парни. Они, шатаясь, брели по улице, то и дело хватались друг за дружку, чтобы не упасть, и напоминали падающие деревянные блоки из детского конструктора. Я рассчитывал, что в такое время трактир уже пуст, но не тут-то было: там собрались человек шесть офицеров, а в углу, у одного из столиков, стоял Фелькель. Перед ним сидела его секретарша Анника Бельзер из вспомогательного состава, она везде ездила с гауптштурмфюрером. Анника была значительно моложе Фелькеля и ждавшей его дома жены. К тому же она отвратительно печатала на машинке. В восьмом пехотном полку СС все точно знали, почему эту женщину приняли на службу и для чего гауптштурмфюреру так нужна секретарша, хотя он руководил мобильным подразделением. Волосы у Анники были какого-то неземного платинового цвета, и она очень ярко красилась. Сейчас Анника всхлипывала, а Фелькель совал ей в рот дуло пистолета.

Остальные сидевшие у стойки не обращали на них внимания или, по крайней мере, делали вид, что ничего не замечают, – связываться с командиром бригады себе дороже.

– Ну ладно, – сказал Фелькель, взводя курок. – Можешь отсосать эту штуку?

– Что вы делаете? – запальчиво спросил я.

Фелькель оглянулся через плечо:

– А, Хартманн. Ты, значит, решил, раз получил под начало десяток бойцов, можешь командовать мной?

– Вы что, пристрелите ее?

Фелькель повернулся ко мне:

– А то как же, не все ж тебе развлекаться.

Но это же совсем другое. Одно дело – евреи, а эта девушка – немка.

– Если вы нажмете на спусковой крючок, – спокойно проговорил я, хотя сердце мое стучало так сильно, что я ощущал, как пульсирует толстая шерстяная ткань моего мундира, – оберштурмбаннфюреру станет известно об этом.

– Если оберштурмбаннфюреру станет известно, – ответил Фелькель, – я буду знать, кто на меня настучал.

Он вынул пистолет изо рта Анники и ударил ее им по щеке. Девушка упала на колени, с трудом поднялась и убежала. Фелькель подошел к группе офицеров и начал выпивать с ними.

У меня вдруг разболелась голова. Зачем я вообще здесь, на этой проклятой Украине, зачем? Мне было двадцать три. Лучше бы я сидел сейчас за столом у матери на кухне, ел домашний суп с ветчиной, смотрел на девушек, цокающих каблучками по улице, или целовался с какой-нибудь из них в переулке позади лавки мясника.

Мне хотелось быть юношей, у которого вся жизнь впереди, а не солдатом, который видит смерть каждый день и отскребает от формы ее ошметки каждый вечер.

Пошатываясь, я вышел из трактира и краем глаза увидел какую-то яркую вспышку. Это была секретарша, ее волосы сияли в свете фонаря.

– Мой рыцарь в блестящих доспехах, – сказала она и потянулась ко мне с сигаретой.

Я дал ей прикурить.

– Сильно он вас ударил?

– Не сильнее, чем обычно. – Она пожала плечами, и, как по волшебству, дверь трактира распахнулась.

На улицу вышел Фелькель, взял Аннику за подбородок и крепко поцеловал в губы.

– Пошли, дорогая, – произнес он как ни в чем не бывало. – Ты же не будешь дуться на меня всю ночь, а?

– Не буду, – ответила она. – Только дай мне докурить сигарету.

Фелькель окинул меня быстрым взглядом и снова скрылся в трактире.

– Он неплохой человек, – сказала Анника.

– Тогда почему вы позволяете ему так с собой обращаться?

Она посмотрела мне в глаза:

– Могу задать вам тот же вопрос.

На следующий день о нашей стычке никто не вспоминал. Когда мы прибыли в Звягель, то уже не применяли винтовки для своих акций, мы пользовались пулеметами. Солдаты направляли евреев в траншеи бесконечными колоннами. Пленных было очень много. Две тысячи. Чтобы перестрелять их всех, потребовалось два дня.

Не было смысла пересыпать слои трупов песком; вместо этого солдаты просто загоняли евреев на тела их друзей и родственников, которые еще мучились в предсмертной агонии. Я слышал, как они, уткнувшись друг другу в шеи, шепчут слова утешения за какие-то секунды до того, как их самих застрелят.

В одной из последних групп была мать с ребенком. Ничего сверхъестественного, я таких видел тысячи. Но эта женщина несла на руках маленькую девочку и велела ей не смотреть, закрыть глаза. Она опустила малышку между двумя трупами, как будто укладывала на ночь, а потом начала петь.

Слов я не понимал, но узнал мелодию. Это была колыбельная, которую в детстве пела нам с братом мать, хотя и на другом языке. Девочка тоже стала подтягивать.

– Nite farhaltn, – пела еврейка. Не останавливайтесь.

Я отдал команду, затрещали пулеметы, у меня под ногами дрогнула земля. Только когда стрельба смолкла, звон в моих ушах стих.

И тут я услышал маленькую девочку. Она продолжала петь. Вся залитая кровью, голосок тихий-тихий, звуки мелодии вылетали у нее изо рта, будто мыльные пузыри. Я прошел по яме и наставил на нее винтовку. Девочка лежала, уткнувшись лицом в плечо матери, но, почувствовав, что я остановился над ней, посмотрела на меня.

Я выстрелил в ее мертвую мать.

Потом вдруг грохнул чей-то пистолет, и пение смолкло.

За спиной у меня стоял Фелькель, убирая в кобуру оружие.

– Целься лучше, – сказал он.

Три месяца я провел в первой пехотной бригаде СС, мучаясь ночными кошмарами. Я садился завтракать, и мне мерещилось, что в комнате по кругу стоят мертвецы. Смотрел на свою выстиранную форму без единого пятнышка и видел места, где кровь впитывалась в ткань. По вечерам я накачивался алкоголем до беспамятства, потому что пространство между бодрствованием и сном было самым опасным.

И после того как был расстрелян последний еврей в Звягеле и Фелькель похвалил нас за хорошо выполненную работу, я продолжал слышать голосок той маленькой девочки. Она давно умерла, погребена под слоями из тел людей своего народа, и все же, стоило ветру провести смычком по ветвям деревьев, и у меня в ушах снова звучала ее колыбельная. Звон отсчитываемых монет напоминал мне смех той малышки. Голос ее застрял в моих ушных раковинах, как шум океана.