Рассказчица

– Это новая машина, – говорит Джозеф, пока я помогаю ему усесться на пассажирское место.

– Арендованная. Моя в ремонте. Я ее угрохала.

– Авария? Ты не пострадала? – спрашивает старик.

– Я нет. А вот оленихе досталось.

– Машина, смерть родственницы… столько всего случилось за неделю, о чем я не знаю. – Он складывает руки на коленях. – Я сочувствую твоей утрате.

– Спасибо, – сухо отвечаю я.

Мне хочется сказать:

Умерла моя бабушка.

И ты ее знал.

Но вероятно, не помнишь.

Сукин ты сын.

Вместо этого я слежу за дорогой, крепко обхватив руками руль.

– Думаю, нам нужно поговорить, – произносит Джозеф.

Я кошусь на него:

– Хорошо.

– О том, как и когда ты сделаешь это.

По спине у меня течет струйка пота, хотя кондиционер включен на полную мощность. Я не могу обсуждать это сейчас. Лео с приемником недостаточно близко и не сможет записать разговор.

А потому я делаю ровно то, чего мне велено не делать, – поворачиваюсь к Джозефу со словами:

– Вы сказали, что знали мою мать.

– Да. Не нужно было делать из этого тайну.

– Я бы сказала, эта маленькая ложь – наименьшая из ваших проблем, Джозеф. – Я притормаживаю на желтый свет. – Вы знали, что моя бабушка пережила Холокост?

– Да, – отвечает он.

– Вы разыскивали ее?

Джозеф смотрит в окно:

– Я не знал никого из них по именам.

Загорается зеленый, но я не трогаюсь с места, думая, что Джозеф уклонился от ответа на мой вопрос, пока сзади не раздается сердитый гудок другой машины.

Мы подъезжаем к дому Джозефа. Фургон с «коврами» стоит ровно там, где и должен стоять, – на другой стороне улицы. Я не вижу Лео, он где-то в кузове со своим приемником, сидит и ждет.

Помогаю Джозефу подняться по ступенькам крыльца, подставив ему руку. Лео, не сомневаюсь, наблюдает за нами. Хотя он и описал в красках, как будет по-геройски спасать меня, я знаю, что он действительно готов прийти на помощь, если понадобится, и не считает безосновательным предположение, что едва передвигающий ноги старик способен причинить вред. Лео рассказывал, как однажды восьмидесятипятилетний старикан вышел из своего дома и устроил стрельбу, к счастью, у него была катаракта и руки тряслись, так что он ни в кого не попал. «У нас в отделе говорят, – сказал Лео, – когда убиты шесть миллионов человек, одним больше, одним меньше – роли не играет».

Как только ключ поворачивается в замке, Ева бросается встречать хозяина. Я подхватываю маленькую юркую собачонку и передаю Джозефу, чтобы она облизала ему лицо. Улыбка старика широка, как море.

– О, mein Schatz[71], я скучал по тебе, – говорит Джозеф.

Глядя на это любовное воссоединение, я понимаю, что для Джозефа лучших отношений быть не может. Собака любит его безусловно, не имеет понятия о том, каким чудовищем он был когда-то, и может слушать его слезные признания, не имея шансов предать оказанное ей доверие.

– Входи, – приглашает Джозеф. – Я сделаю нам чай.

Я иду вслед за ним на кухню, где он видит на столе свежие фрукты, открывает холодильник и находит там молоко, сок, яйца и хлеб.

– Ты не должна была это делать, – говорит Джозеф.

– Знаю. Но мне захотелось.

– Нет, – настаивает он, – ты не должна была.

То есть если собираюсь в скором времени убить его?

«Это ничего не меняет», – думаю я про себя.

– Джозеф, нам нужно поговорить. – Я выдвигаю стул и жестом предлагаю старику сесть.

– Ты не передумаешь, надеюсь?

Я сажусь напротив него:

– Как я могу не передумать?

Слышу дроновый рокот газонокосилки за окном. Форточка на кухне открыта.

Черт!

Изображаю неимоверный чих. Встаю, подхожу к окну и начинаю закрывать форточку.

– Надеюсь, вы не против. Пыльца убивает меня.

Джозеф хмурится, но он слишком вежлив, чтобы возражать.

– Я боюсь того, что случится потом, – признаюсь я.

– Никто ничего не заподозрит, если умрет девяностопятилетний старик. – Джозеф усмехается. – К тому же у меня не осталось родных, которые могли бы задавать вопросы.

– Я говорю не о юридическом аспекте, а о моральном. – Замечаю, что суечусь, и приказываю себе успокоиться, думая о шорохе ткани, который наверняка слышит Лео. – Довольно глупо спрашивать об этом, но вы единственный, кто способен меня понять, потому что вы были там. – Я смотрю на Джозефа. – Когда убиваешь кого-то… как можно это пережить?

– Я просил тебя помочь мне умереть, – уточняет он. – В этом разница.

– А есть она?

Джозеф тяжело вздыхает.

– Может, и нет, – признает он. – Ты будешь думать об этом каждый день. Но я надеюсь, расценишь свой поступок как акт милосердия.

– Вы так же думали? – спрашиваю я.

Это самая естественная реакция, но потом я задерживаю дыхание в ожидании ответа.

– Иногда, – говорит Джозеф. – Они были такие жалкие, некоторые из них. Они хотели освободиться, как я сейчас.

– Может, вы просто говорили себе так, чтобы спать по ночам. – Я подаюсь вперед, уперев локти о кухонный стол. – Если вы действительно хотите, чтобы я простила вас, то должны рассказать мне все.

Старик качает головой, глаза его увлажняются.

– Я уже рассказал. Ты знаешь, каким я был. И какой я есть.

– А ваше самое ужасное преступление, Джозеф?

Задавая вопрос, я вдруг понимаю, что мы играем в азартную игру. Убийство Дарьи попало в досье, но разве это означает, что ничего более страшного в отношении заключенных Райнер Хартманн не совершал? Нет, просто его поймали именно на этом.