Рассказчица

– Бедняжка, – с чувством произносит он.

Мое внимание привлекает лысеющий мужчина с уснувшим годовалым ребенком на руках.

– Я не знал, что Сейдж с кем-то встречается. – Он неловко протягивает мне руку, которой поддерживает пухлые ножки сына. – Добро пожаловать в цирк. Я Энди. Вторая половинка Пеппер.

– Лео, – представляюсь я и пожимаю его руку. – Но мы с Сейдж…

Тут я соображаю, что понятия не имею, как она объяснила родным мое присутствие здесь. Разумеется, ее право – рассказать им историю с Джозефом Вебером, если она посчитает это необходимым. Но я не собираюсь огорошивать их новостями, если Сейдж этого не сделала.

– Мы просто работаем вместе, – заканчиваю я.

Энди с сомнением оглядывает мой костюм.

– Вы не похожи на пекаря.

– Я не пекарь. Мы познакомились через… Минку.

– Она была нечто, – говорит Энди. – В прошлом году на Хануку мы с Пеппер возили ее в салон красоты делать маникюр. Ей так понравилось, что она попросила на день рождения сделать ей педофил. – Он смеется.

Но Сейдж услышала наш разговор.

– Энди, тебе кажется смешным, что английский не ее родной язык? А ты хорошо говоришь на польском, немецком и идише?

Парень дико смущается:

– Я не нахожу в этом ничего смешного. Мне это показалось милым.

Я обнимаю Сейдж за плечи и увожу ее в сторону:

– Давай проверим, не нужна ли твоим сестрам помощь на кухне?

Пока я веду Сейдж подальше от мужа Пеппер, она хмурится:

– Вот козел!

– Может быть, – говорю я, – но, если он хочет вспоминать твою бабушку с улыбкой, это не так уж плохо.

На кухне Пеппер кладет кубики рафинада в стеклянную вазочку.

– Я понимаю, можно не покупать сливки, потому что они жирные, но неужели у тебя нет даже молока, Сейдж? – спрашивает она. – Молоко есть у всех, ради бога.

– У меня непереносимость лактозы, – бурчит Сейдж.

Я замечаю, что при разговоре с сестрами она вся скукоживается и тушуется. Как будто пытается стать еще незаметнее, чем обычно.

– Отнеси это туда, – говорит Саффрон. – Кофе уже остыл.

– Привет! – восклицаю я. – Меня зовут Лео. Могу я чем-нибудь помочь?

Саффрон смотрит на меня, потом на Сейдж.

– Кто это?

– Лео, – повторяю я. – Коллега.

– Вы печете? – с сомнением в голосе произносит она.

Я поворачиваюсь к Сейдж:

– Ладно, что не так? Пекари носят костюмы клоунов или я одет как бухгалтер?

– Ты одет как адвокат, – отвечает она. – Поди разберись.

– Вот и хорошо, – говорит Саффрон, проплывая мимо нас с блюдом, – так как это почти преступление, что здесь во всем штате не найти ни одного приличного гастронома. Я что же, должна накормить шестьдесят человек копченой говядиной из дешевого супермаркета?

– Ты сама раньше жила здесь, – бросает ей вслед Сейдж.

Когда ее сестры выходят из кухни и мы остаемся одни, я слышу плач. Но это не Сейдж; она тоже настораживается. Идет на звук к кладовке, открывает дверь и обнаруживает запертую внутри Еву.

– Могу поклясться, для тебя это – ночной кошмар, – тихо говорит Сейдж, берет таксу на руки, но смотрит не на нее, а на людей, собравшихся в доме, чтобы помянуть ее бабушку. Людей, которые хотят сделать ее центром внимания, поделиться с ней воспоминаниями.

Сейдж продолжает держать на одной руке собаку, а я вытаскиваю ее через заднюю дверь кухни во двор и веду к тому месту, где припаркована моя машина из проката.

– Лео! – восклицает Сейдж. – Что ты делаешь?

– А? – произношу я, будто не слышал ее. – Когда ты в последний раз ела?

Это всего лишь ресторан отеля «Кортъярд Марриотт», но я заказываю бутылку дрянного красного вина и бутылку не менее паршивого белого, французский луковый суп и салат «Цезарь» с курицей, жареные куриные крылышки и моцареллу в кляре, пиццу с сыром и пасту фетучини «Альфредо», три шарика шоколадного мороженого и огромный кусок лимонного торта с безе.

Этого хватило бы мне, Сейдж, Еве и остальным постояльцам четвертого этажа, если бы я вздумал пригласить их к нашему столу.

Все сомнения по поводу того, хорошо ли я поступил, похитив скорбящую девушку из дома, где поминают ее покойную бабушку, и тайком протащил таксу в ресторан, куда собакам вход воспрещен, развеиваются по мере того, как на лицо Сейдж возвращаются краски, пока она расправляется с обилием стоящей перед ней еды.

В номере, предназначенном для людей, приехавших по делам, есть небольшая зона отдыха с диваном и телевизором. Мы включили канал, где показывают старые фильмы, и убрали звук. На экране Джимми Стюарт и Кэтрин Хепбёрн о чем-то спорят друг с другом.

– Почему у актеров в старых фильмах такие голоса, будто им челюсти связали проволокой? – спрашивает Сейдж.

Я смеюсь:

– Мало кому известно, но Кэри Грант страдал от дисфункции височно-нижнечелюстного сустава.

– Никто в сороковые не говорил, как шпана из домов на колесах, – размышляет вслух Сейдж. Джимми Стюарт наклоняется к Кэтрин Хепбёрн, и Сейдж произносит за него фразу: – Обещай, что будешь встречаться со мной, Мейбл. Я знаю, ты в другой лиге… но всегда могу начать играть в боулинг по вторникам вечером.

Я усмехаюсь и отвечаю ей за Кэтрин Хепбёрн:

– Прости, Ральф. Я не могу полюбить человека, который думает, что «загрузить посудомоечную машину» – это значит «напоить жену».

– Но, дорогая, – продолжает Сейдж, – что мне делать с этими билетами на гонки?

Кэтрин Хепбёрн откидывает волосы назад.

– А мне какое дело, – говорю я.

Сейдж улыбается:

– Голливуд много потерял.

Она отключает телефон, потому что сестры начнут донимать звонками, как только обнаружат ее отсутствие. Такса посапывает в углу дивана. Экран телевизора вдруг заполняется рекламой. После черно-белой картинки это разноцветье бьет в глаза.

– Наверное, все закончилось, – говорит Сейдж.

Я смотрю на часы:

– Фильм будет идти еще полчаса.

– Я о Райнере Хартманне.

Потянувшись за пультом, я выключаю телевизор:

– Мы теперь не можем получить от твоей бабушки показания в суде или снять их на видео.

– Я могу передать ее слова…

– Это будут показания с чужих слов, – объясняю я.