Рассказчица

Но рассказать все Пеппер и Саффрон невозможно. Мне и так кажется, что они до сих пор винят меня в смерти матери, хотя и уверяли в обратном. Пусть не думают, что и бабушку тоже я в гроб свела. И вот я стараюсь не попадаться им на пути, а сама тайком лью слезы, и сестры оставляют меня в покое. Думаю, они немного напуганы моим видом – после смерти бабушки я стала похожа на зомби. Я не протестую, когда Пеппер и Саффрон заявляются ко мне и переставляют мебель, чтобы мы могли провести шиву – первую неделю траура по покойному. Я не возмущаюсь, когда они выбрасывают из моего холодильника просроченный йогурт или брюзжат, что у меня нет кофе без кофеина. Я не беру в рот ни крошки, даже когда приходит Мэри с корзиной свежей выпечки и соболезнованиями; она говорит, что поставила свечку за мою бабушку, как только узнала о ее кончине, и теперь ставит их на каждой мессе. О Лео и Райнере Хартманне я молчу. Джозефу в больницу звонить не пытаюсь. Говорю только, что в последние недели я проводила много времени с бабушкой, и поэтому мне хотелось бы остаться с ней наедине в прощальном зале перед церемонией похорон.

Бабушка прожила замечательную жизнь. Она стала свидетельницей того, как ее народ уничтожали, и, даже когда гонители добрались до нее самой, верила в силу человеческого духа. Она отдавала, когда у нее самой ничего не оставалось; боролась, едва держась на ногах; цеплялась за завтра, не имея опоры под ногами вчера. Она, как хамелеон, меняла обличья – девочка из семьи с достатком, испуганный подросток, погруженная в свои фантазии молодая писательница, непокорная узница, жена военного, заботливая, хлопотливая мамаша. Она меняла роли, чтобы выжить, но не позволяла другим определять их за себя.

Все сходились в том, что ее жизнь была богата событиями, важна, хотя сама она предпочитала не распространяться о своем прошлом и держала его в секрете. Оно никого не касалось, только ее, и в этом смысле ничего не изменилось.

Так будет и дальше. Об этом я позабочусь. После всего, что я сделала – привела к ней Лео, позволила ему устроить допрос, – это самое меньшее, чего от меня можно ждать.

Голова кружится от голода, жары и печали. Я в отупении бреду от взятой Пеппер напрокат машины к похоронному бюро, где нас ждет Адам. Он в темном костюме, сперва приветствует Пеппер и негромко произносит:

– Я очень сочувствую вашей утрате.

Неужели эти слова для него не пустой звук? Когда повторяешь одно и то же снова и снова, не выхолащиваются ли эти фразы до полного обессмысливания?

– Благодарю вас, – отвечает Пеппер, пожимая протянутую им руку.

Затем Адам поворачивается ко мне:

– Я знаю, вы хотели провести какое-то время наедине с вашей бабушкой.

«Адам, это же я!» – думаю я про себя, а потом вспоминаю, что сама оттолкнула его.

Он проводит меня в заднюю комнату, а Пеппер садится и строчит кому-то эсэмэску – может быть, флористу, поставщику продуктов, мужу и детям, которые вот-вот должны приземлиться в аэропорту? Только когда дверь за нами закрывается, Адам обнимает меня. Сперва я деревенею, а потом сдаюсь. Это проще, чем затевать ссору.

– Ты выглядишь ужасно, – выдыхает он мне в ухо. – Ты спала хоть сколько-нибудь за последние два дня?

– Не могу поверить, что ее больше нет, – невпопад отвечаю я, заливаясь слезами. – Я теперь совсем одна.

– У тебя могу быть я…

Правда? Сейчас?

Закусываю губу и отступаю от него.

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

Я киваю.

Адам отводит меня в примыкающую к главному залу комнату, где стоит гроб с телом бабушки, готовый к выносу, когда начнется церемония прощания. В этом тесном помещении пахнет как в чистом холодильнике – холодом и антисептиком. Голова у меня кружится, приходится опереться о стену, чтобы не упасть.

– Можно мне минутку побыть с ней наедине?

Адам кивает и мягко откидывает крышку гроба. Дверь за ним тихо закрывается.

На бабушке красная шерстяная юбка с черной отделкой. Ленты на вороте блузки завязаны бантом и напоминают распустившийся у горла цветок. Ресницы отбрасывают тени на щеки, слегка подкрашенные румянами. Седые волосы аккуратно причесаны и уложены, как обычно после похода в салон красоты, а бабушка посещала его два раза в неделю, сколько я себя помню. Адам и его сотрудники превзошли себя. Глядя на бабушку, я невольно вспоминаю Спящую красавицу, Белоснежку, а еще думаю о женщинах, которые, пробудившись от ночного кошмара, начали новую жизнь.

Бабушка пробуждалась так не один раз.

Когда умерла мама, мне не хотелось прикасаться к ней. Я знала, что сестры наклонятся и поцелуют ее в щеку, обнимут в последний раз. Но меня физический контакт с мертвым телом просто ужасал. Я знала, что он будет совсем не таким, как прежде, когда я приходила к матери за утешением, жалась к ней и она обнимала меня. А если теперь это невозможно, зачем притворяться?

Но у меня нет выбора.

Я беру бабушкину левую руку. Она холодная и неожиданно твердая, как у кукол, с которыми я играла в детстве. В рекламе уверяли, что они совсем как живые, но ничего живого в них не было. Я расстегиваю манжету и отодвигаю рукав, обнажая предплечье.

Во время церемонии прощания гроб будет закрыт. Никто не увидит татуировку, сделанную ей в Освенциме. И даже если кто-нибудь заглянет внутрь, как я, шелковая блузка скроет это свидетельство прошлого. Но бабушка так старалась, чтобы никто не опознал в ней бывшую заключенную концлагеря, что я чувствую себя обязанной сохранить ее тайну, что бы ни случилось дальше.

Я достаю из сумочки маленький тюбик с густым тональным кремом и осторожно замазываю им татуировку. Жду, пока крем подсохнет, проверяю, не видны ли цифры. Потом застегиваю манжету и, поднеся бабушкину руку к лицу, крепко прижимаюсь губами к ладони, будто вкладываю в нее гладкий камушек, который она заберет с собой на память.

– Бабушка, когда повзрослею, я буду такой же храброй, как ты.

Я закрываю гроб и осторожно, чтобы не размазать макияж, вытираю пальцем слезы. Делаю несколько глубоких вдохов и на нетвердых ногах иду в фойе при входе в похоронное бюро.

Адам не ждет меня за дверью. Но это не важно, я знаю, где тут что. Шагаю по коридору, лодыжки подкашиваются – на ногах у меня туфли на высоком каблуке, а я к такой обуви не привыкла.

В фойе вижу Адама и Пеппер, они тихо разговаривают с кем-то, но кто это, мне не видно из-за их спин. Наверное, это Саффрон приехала раньше остальных. Услышав мои шаги, Адам оборачивается, и вдруг я вижу, что говорят они вовсе не с моей сестрой.