Рассказчица

– С братом, он работал в четвертом секторе… в администрации. Он был бухгалтером, складывал цифры и отправлял счета коменданту. Я был намного выше его рангом. – Джозеф смахивает крошки с салфетки на тарелку. – Он отчитывался передо мной.

Я прикасаюсь пальцем к дракону-офицеру, и Джозеф издает горлом низкий звук.

– Нет? – спрашиваю я.

Он качает головой. Тогда я переношу руку к кентавру, единственной оставшейся у меня ладье.

– Значит, вы возглавляли администрацию?

– Нет. Я служил в Третьем секторе. Я был шутцхафтлагерфюрером СС, начальником женского лагеря.

– Вы были хозяином фабрики смерти, – сухо произношу я.

– Не хозяином, – замечает Джозеф, – но в руководящем составе. И к тому же я не знал, что происходит в лагере, когда прибыл туда в сорок третьем.

– И вы думаете, я в это поверю?

– Могу сказать тебе лишь то, что знаю. Моя работа не имела отношения к газовым камерам. Я следил за заключенными, которых оставляли в живых.

– Вам приходилось отбирать их?

– Нет. Я присутствовал, когда прибывали поезда, но отбором занимались лагерные врачи. А я в основном наблюдал.

– Надзирал, – едко говорю я.

Менеджер для неуправляемых.

– Именно.

– Кажется, вас ранили на фронте.

– Да… но не так сильно, чтобы я не мог справляться с этим.

– Значит, вы отвечали за женщин-заключенных.

– Это было делом моей подчиненной, Aufseherin СС. Два раза в день она проводила переклички.

Вместо того чтобы сделать ход ладьей, я тянусь к своей белой королеве, изящно вырезанной русалке. Я достаточно хорошо научилась играть в шахматы, чтобы понимать: то, что я собираюсь сделать, неразумно, из всех фигур королева – самая ценная, и ее нужно беречь до последнего.

Я передвигаю русалку на свободное поле, прекрасно понимая, что ставлю ее на пути коня-пегаса Джозефа.

Старик смотрит на меня:

– Ты делаешь это специально.

Я встречаюсь с ним взглядом:

– Предположим, я учусь на своих ошибках.

Джозеф съедает мою королеву, как я и ожидала.

– Чем вы занимались? – спрашиваю я. – В Освенциме?

– Я тебе говорил.

– Не совсем так. Вы говорили, чем не занимались.

Ева ложится у ног Джозефа.

– Ни к чему тебе слышать это от меня. – (Я молча смотрю на него.) – Я наказывал тех, кто не справлялся с работой.

– Потому что они падали с ног от голода.

– Не я создал эту систему.

– Но вы ничего не сделали, чтобы прекратить это, – замечаю я.

– Что ты хочешь от меня услышать? Что мне жаль?

– Как же я могу простить вас, если вы ни о чем не жалеете?! – Вдруг я замечаю, что перешла на крик. – Я не могу это сделать, Джозеф. Найдите кого-нибудь другого.

Старик ударяет кулаком по столу, отчего шахматные фигурки на доске подпрыгивают.

– Я убивал их. Да. Ты это хочешь услышать? Вот этими руками убивал. Вот. Больше тебе ничего знать не нужно. Я был убийцей и за это заслуживаю смерти.

Я делаю глубокий вдох. Лео разозлится на меня, но кто, как не он, должен понимать, что я чувствую, слушая, как Джозеф рассказывает об офицерских застольях и виолончельных концертах, когда моя бабушка в то же самое время лизала пол, где был пролит суп.

– Вы не заслуживаете смерти, – жестко говорю я. – Во всяком случае, на ваших собственных условиях, раз не позволяли другим людям такой роскоши. Я надеюсь, вы умрете медленной, мучительной смертью. Нет, на самом деле, я надеюсь, что вы будете жить вечно, чтобы ваше прошлое грызло вас и сводило в гроб долго-долго.

Я перевожу ладью на другую сторону доски и занимаю позицию, которую больше не защищает конь Джозефа.

– Шах и мат, – говорю я, поднимаюсь и ухожу.

На улице я сажусь на велосипед и оглядываюсь. Джозеф стоит в дверях:

– Сейдж, прошу тебя, не надо…

– Сколько раз вы слышали эти слова, Джозеф? – спрашиваю я. – И сколько раз услышали их?

Только увидев Рокко за кофемашиной, я понимаю, как соскучилась по работе в «Хлебе нашем насущном».

– Мне лгут глаза? – говорит Рокко. – Смотри, что кот принес. / Пропавшую пекаршу.

Он выходит из-за прилавка, чтобы обнять меня, и, не спрашивая, начинает готовить мне латте с корицей и соевым молоком.

Народу больше, чем обычно, но, впрочем, в это время дня я, как правило, уже не здесь, а еду домой спать. У кассы стоят мамаши в спортивных костюмах, за столиками сидят молодые люди, яростно стучащие по клавишам ноутбуков, и кучка пожилых Красных Шапочек, которые едят один на всех шоколадный круассан. Это зрелище заставляет меня перевести взгляд на стену за прилавком – корзины полны отлично испеченных багетов, маслянистых бриошей, манных булок. Не вызвана ли эта возросшая популярность новым пекарем, который подменил меня?

Рокко, видимо, читает мои мысли, потому что кивает в сторону пластиковой вывески на стене у меня за спиной: «ДОМ ИИСУСОВА ХЛЕБА».

– К нам так и прут, / Но быть святым / Не значит быть голодным, – говорит он. – Молюсь я об одном, / Чтоб ты вернулась, / Иначе Мэри сдаст.

Обхохочешься.

– Я тоже по тебе скучаю, Рокко. Но где же все-таки наш благословенный босс?

– Где-то в святилище / Плачет, что чудо / Не послано Богом.

Переливаю свой латте в одноразовый стаканчик и, срезая путь, через кухню иду в святилище. На кухне безупречная чистота. Емкости с заквасками расставлены на полках аккуратнейшим образом, в соответствии с датами; мешки с разной мукой и зернами подписаны и стоят в алфавитном порядке. Деревянная столешница, на которой я формую хлеб, протерта; огромный миксер застыл в углу, как окаменевший дракон. Чем бы ни занимался тут Кларк, он делал все хорошо.

Это заставляет меня еще сильнее почувствовать себя неудачницей.

Я наивно полагала, будто без меня и моих рецептов «Хлеб наш насущный» – ничто. Теперь мне ясно, что это не так. Вероятно, он изменился, но в конечном счете без меня можно обойтись. Пекарня всегда была мечтой Мэри, а я только болталась рядом – сбоку припёка.

Поднимаюсь по Святой лестнице и нахожу Мэри стоящей на коленях посреди зарослей аконита. Она занята прополкой, на руках у нее резиновые перчатки длиной почти до локтей.

– Рада, что ты заглянула. Я думала о тебе. Как твоя голова? – Она смотрит на синяк, оставшийся после аварии, который я прикрыла челкой.

– Нормально, – отвечаю я. – Рокко говорит, Иисусов хлеб все еще кормит твой бизнес.

– Пятистопным ямбом, не иначе…