Симулякр

— Вы снова делаете нечто странное, — констатировал он. — Это не входит в протокол наблюдения.

— А что в него входит? — вызывающе приподняла я бровь.

В ответ он молниеносно перехватил мою руку с вилкой. Медленно, не отрывая от меня глаз, он поднёс кусок к своим губам, взял его и так же неспеша прожевал. На его лице мелькнула едва уловимая тень чего-то похожего на удовлетворение. Затем он снова приоткрыл рот, глядя уже на мой рис.

Вот же жадный аппарат. Откуда в нём столько любопытства к человеческой еде?

— Я полагал, что между нами сугубо профессиональные отношения, — произнёс он, проглатывая. — Но ваши действия противоречат этой установке. Сексуальный контакт, судя по вашей реакции в ванной, вам неинтересен. Чего же вы тогда хотите? Какой реакции?

Отложив тарелку на кофейный столик, я решила ответить ему на языке, который он, казалось, начал понимать, — языке действия. Резко толкнув его в грудь, я заставила его откинуться на спинку дивана, и в следующее мгновение уже сидела сверху, оседлав его бёдра.

Он был поразительно невинен в своей неопытности. Лишённый всех этих заложенных в Аресов протоколов страстного любовника, он просто лежал и смотрел на меня широко открытыми глазами. Теоретически он, наверное, знал, что делать, если я прикажу ему заняться со мной сексом. Но практическое исполнение явно хромало бы. Ей богу, если бы существовало слово для обозначения андроида-девственника, оно бы точно было «Аид».

Я наклонилась, коснулась языком его мочки, медленно повела вверх, к завитку уха. Правая рука залезла под тёмную водолазку, ладонью ощущая гладкую, тёплую кожу и упругий рельеф мышц.

Он замер. — Что я должен делать? — его голос прозвучал тихо, без привычной уверенности.

— Ничего, — прошептала я ему в ухо, сама не понимая, что творю. Рука двигалась по его животу, и я чувствовала, как внутри меня всё сжимается в холодный, твёрдый комок.

И что же мне с ним делать? Что писать в этих чёртовых отчётах Петру Семёновичу? «Объект подвергался психологическому давлению и попыткам сексуального домогательства со стороны тестировщика»? Мне нужно его бить? Унижать? Запугивать? Применять насилие?

Может ли считаться жестокостью по отношению к машине то, что недопустимо применять к человеку? Когда нарушают права человека, его защищает закон. А кто защитит его? Никто. И мы будем это популяризировать? Будем продавать?

Меня вдруг затрясло от осознания всей мерзости происходящего. Я грубо схватила его за подбородок, принудительно повернула его лицо к себе и впилась губами в его губы, просунув язык. Он не сопротивлялся. Но и не отвечал. Он просто лежал, холодный и податливый, как кукла.

Дмитрию всегда нравилась моя грубость и то, что я с ним делала. Но Дмитрий был другим. Он был опытным мужчиной, уже знавшим, чего он хочет. Аид же просто... не был создан для этого. Он был машиной, у него не было желаний испытать что-то подобное.

В горле встал ком. Я оторвалась от его губ и посмотрела на него. Он пребывал в состоянии, которое можно было описать только как «алгоритмическая паника». Его сенсоры метались, процессор зашкаливал, пытаясь найти логику в моих действиях.

«Он просто машина. Ему потом сотрут память. Он ничего не почувствует». Но это не помогало. Потому что я-то чувствовала. Чувствовала себя грязно. Мерзко. И опустошённо.

Я резко отстранилась, сползла с него и встала с дивана. Аид так и остался лежать в нелепой позе с растрёпанными волосами. Он смотрел в потолок, его грудь равномерно поднималась и опускалась.

Я не стала ничего говорить. Не могла. Просто развернулась и быстрыми шагами направилась в спальню, захлопнув за собой дверь.

И где тут была грань между профессиональным тестированием и личным падением? Я её уже не видела. Видела только пропасть. И себя на самом её краю.