Страница 5 из 62
Ничего не придумывалось. Плюнул, решил взять паузу. Если в башке пусто, надо переждать. Идея непременно придет.
В итоге сначала отправился в баню, чтобы смыть «угольные последствия», затем в столовую. Физическая работа весьма взбодрила аппетит.
Ближе к двум часам, когда вернулся в контору, появился Селиванов. В руках он держал стопку амбарных книг, перевязанную бечёвкой.
Физиономия у Петра Ивановича была такая, будто он несёт на казнь собственного ребёнка.
— Ваше сиятельство. Книги.
— Что книги?
— Расходные. — Управляющий тяжело вздохнул. — Вы же сами велели записывать. Я и записывал. Всё как есть, статья за статьёй. «Полковнику Игнатову за арсенал — четыре тысячи иен». И ниже: «Ему же за пулемёты — четыре тысячи». Число, месяц, моей рукой.
Очень хорошо. Ящики мы перетаскали в тоннель, а моя собственная бухгалтерия всё это время преспокойно лежала в конторе на видном месте. И первое, что берёт в руки любой проверяющий, — это как раз книги. Не половицы простукивает, не уголь ворошит. Садится за стол и читает.
Значит, уносим.
— В тоннель, — сказал я. — Все. И старые, и текущие.
Селиванов моргнул.
— А если спросят? Хозяйство без учёта — это не хозяйство, а бардак.
— А если спросят, скажем, что вся отчётность лесопилки находится у Соломона Марковича Блауна, кредитора и компаньона предприятия. У него контора на Артиллерийской, вывеска, печать и двадцать лет репутации. Пусть едут туда и требуют книги у него.
Управляющий несколько секунд соображал. Потом на его физиономии медленно расплылась улыбка.
— А ведь и правда. Он же нам и медь оформлял, и купчую заверял.
— Именно. И заодно отправь к нему человека прямо сейчас. Пусть Соломон Маркович будет в курсе, что у него теперь есть наша бухгалтерия. Не думаю, что они к нему сунутся. Не рискнут. У старого еврея слишком могущественные друзья. Но предупредить надо. Пусть будет в курсе.
Пётр подхватил свою стопку и умчался.
А я подошёл к окну и снова уставился в сторону дальней части территории. Туда, где стоит вагон с танком.
Эта железная зараза по-прежнему сидела у меня в голове занозой. Вывезти нельзя, спрятать некуда, разобрать некогда. Замуровать штабелем горбыля? Разберут, если захотят. Комиссия придёт не вежливые поклоны бить, а искать оружие, и первое, куда полезет любой военный, — это как раз закрытый вагон в тупике. К тому же, вагон, который мы так-то угнали у японцев.
Значит, надо не прятать.
Надо сделать так, чтобы в этот вагон никто не полез добровольно.
И вот тут меня осенило.
Есть на свете вещи, которые не станет трогать ни один проверяющий в мире. Ни в тысяча девятьсот двадцатом году, ни в двухтысячном. Я это знаю точно, потому что в прошлой жизни у меня был партнёр, возивший через две границы контрабанду в цистернах ассенизационной машины. Пятнадцать лет возил. Ни один таможенник ни разу не открыл люк. Никто не хочет ковыряться в дерьме. Просто по-человечески не хочет.
Я подскочил к окну, открыл его, высунулся и заорал на весь двор:
— Пётр! Бегом ко мне!
Селиванов примчался через пять минут, запыхавшийся, со стопкой книг под мышкой.
— Слушай задачу, — с порога объявил ему. — Бросай книги, как Еремей вернется от батюшки, бери его и дуй в Затон, к молочникам. Мне нужен навоз. Коровий.
Управляющий несколько раз моргнул, сделал осторожный шажок вперед.
— Ваше сиятельство… навоз? — переспросил он с сомнением.
— Навоз, Пётр Иванович. Дерьмо. Экскременты крупного рогатого скота.
— Так…эээ… зачем? — искренне удивился он.
— Затем, что будем ставить парники, как появится возможность. — Я говорил абсолютно серьёзным тоном, каким в прошлой жизни объяснял налоговой происхождение неуказанных в декларации доходов, — У нас в общине полным-полно народу. И детей навалом. К марту может быть повальная цинга. А в парнике, да с хорошим навозом, редиска с луком идут уже в феврале. Заодно завалинки у бараков утеплим, а то дует.
Селиванов смотрел на меня, как на буйнопомешанного. Минуты две. Потом с тревогой в голосе поинтересовался:
— Сколько брать-то?
— Возов двадцать.
Управляющий крякнул. Чуть не уронил книги на пол от неожиданности. Взгляд у него стал совсем взволнованный. Он, похоже, решил, что «его сиятельство» на почве нервного стресса в одно мгновение сошел с ума. Такая беда похлеще любых проверок.
— Двадцать⁈ Павел Александрович, это ж… это ж почитай пятьсот пудов дерьма!
— Пятьсот…— я задумался, переводил чертовы пуды в тонны. — Так и есть, все верно.
— Да у одного хозяина столько сроду не наберётся! И китайцы, вы поймите, китайцы весь навоз в округе под себя гребут, у них в Фуцзядяне парников этих несчитано. Они мне цену набьют втрое!
— Значит, пусть набьют, — категорично заявил я, — Плати не торгуясь. Бери у трех хозяев, а лучше у четверых.
Пётр Иванович сдвинул шапку на затылок, потер свободной рукой лоб. Он никак не мог сообразить, что за вожжа попала князю под хвост.
— И вот что самое главное, — продолжил я. — Сегодня не везём. Ни в коем случае.
— Как не везём? — окончательно потерялся в моей замысловатой логике Селиванов.
— Так. Сегодня договариваешься, платишь задаток и уезжаешь. А привезут завтра. Ровно к десяти утра, своими санями, обозом. Не в девять и не в одиннадцать. Ровно в десять.
Управляющий нахмурился, подумал немного.
— Потому что смёрзнется, — произнес он медленно. — Привези сегодня — к утру камень будет.
— Именно. Мне нужен горячий, из середины бурта. Чтоб дымился. Скажи хозяевам: возьму только парной, мёрзлый разворачиваю обратно и денег не плачу.
И вот тут до Петра Ивановича дошла вся глубина моего дьявольского плана. Взгляд его посветлел, лицо стало радостным.
Он медленно повернул голову. Посмотрел в окно, на дальний конец двора. На товарный вагон, стоящий в тупике.
Потом обратно на меня.
— Танк, — выдохнул он. — Ваше сиятельство. Вы навоз… в вагон его хотите? Ох ты ж, слава тебе господи. Я грешным делом подумал, прихворал наш князь.
— В вагон, Пётр, — кивнул я с усмешкой, — Ставим перегородку из горбыля, внутри, метрах в трёх от дверей. За перегородкой брезент, за брезентом наша железка. А от перегородки до самых дверей — навоз. По самую притолоку. И снаружи ещё возок вывалить, чтоб куча смотрелась естественно.
— А дверь?